То, что лэрд учинил над ними жестокую расправу, казалось, не вызывало ни малейших сомнений, хотя никто не осмеливался ни обвинить его открыто, ни даже задать вопрос по этому поводу.
В полдень после праздничного пира с лэрдом случился удар, и он впал в буйный бред. Старый врач, ухаживавший за ним, объявил, что дни больного сочтены, и в замок срочно вызвали его племянника и наследника, сэра Эрика Блада. Поскольку сэр Эрик в то время находился в Абердине, до его прибытия прошло долгих три дня.
Из всей челяди нашелся лишь один человек, которому хватило смелости сидеть по ночам у постели бредящего хозяина. Старый Стини Макдональд уже целую вечность служил лэрдам Бладмантона; он во всеуслышание заявил, что даже сам Старый Ник не заставит его отступиться от своего долга.
Что именно Стини увидел или услышал в той проклятой опочивальне, не узнал ни один человек. Известно лишь, что около одиннадцати часов той же ночи он выбежал из комнаты, буквально онемев от ужаса, и с тех пор не проронил больше ни единого слова.
Слуги, которым по необходимости приходилось проходить по коридору мимо этой двери, старались миновать её как можно быстрее. Позднее они рассказывали, что из комнаты доносились женские рыдания и стоны, смешивавшиеся с проклятиями и бессвязным бредом лэрда, хотя всем было известно, что в огромной спальне он находился совершенно один.
Когда наконец прибыл сэр Эрик, он сразу направился в покои умирающего, не обращая ни малейшего внимания на страшные рассказы прислуги. Он во всеуслышание заявил, что не боится ни человека, ни чёрта, и если уж умирающий старик способен противостоять неведомой силе в этой комнате, то крепкому мужчине при шпаге и пистолетах и подавно не о чем беспокоиться. Было уже около одиннадцати часов, когда он подошел к постели больного; кучка любопытных, но перепуганных слуг в страхе жалась в коридоре у самой двери.
С появлением племянника лэрд перестал сыпать проклятиями и метаться в бреду и поприветствовал его слабым рукопожатием. Он тяжело, с хрипом ловил ртом воздух, но говорил достаточно разборчиво – его голос долетал даже до тех, кто остался за порогом.
– Ты явился как раз вовремя, племянник, – вымолвил он. – Жизнь едва теплится во мне, а я должен успеть поведать тебе кое-что важное. Всё мое состояние, движимое и недвижимое – земли, деньги, всё без остатка – после моей смерти переходит к тебе. У меня к тебе лишь одна просьба, и касается она погребения моего тела. В большой кладовой, что в самом конце донжона, стоит тяжелый окованный железом сундук. Открой его, внутри ты найдешь свинцовый гроб. Запечатай мои останки в этом гробу и безо всяких молитв и обрядов упокой его в склепе, который я велел возвести подле башни часовни.
Едва эти слова слетели с его губ, как колокол часовни начал торжественно отбивать одиннадцать ударов, и воздух прорезал пронзительный женский вопль, полный невыразимой муки. В то же мгновение старый лэрд откинулся на подушки и испустил дух, а молодой наследник, намертво вцепившись в пистолеты, стал пятиться к двери – ведь крик раздался прямо здесь, внутри комнаты, где, как все ясно видели, не было ни одной женщины.
За этим последовали приглушенные рыдания и стоны, а в стены, пол и потолок словно принялся неистово колотить кто-то невидимый. Слуги поспешили ретироваться, и сэр Эрик, не став медлить, последовал их примеру.
На следующий день он исполнил распоряжения покойного и при этом столкнулся со странным и неожиданным происшествием. Как раз в тот момент, когда свинцовый гроб опускали в усыпальницу, её крышка с громким грохотом захлопнулась, и перепуганные носильщики выпустили из рук ремни, закреплённые на кольцах гроба.
Молодой лэрд приказал открыть усыпальницу и достать ремни, но когда крышку подняли, оказалось, что и гроб, и ремни бесследно исчезли. Все решили, что здесь не обошлось без происков самого дьявола, ибо склеп был сложен из цельного камня, без единой трещины, в которую можно было бы просунуть даже острие меча. С того дня ни лэрд, ни его слуги не желали иметь с замком Бладмантон ничего общего.
В тот же день они всем скопом покинули замок и нашли временный приют в домах арендаторов, пока молодой лэрд не отстроил себе новую крепость, ближе к деревне.
Мы допивали уже по пятой кружке эля, когда Сэнди закончил свой рассказ.
– И вы хотите сказать, что с тех пор в замке никто не жил? – спросил Андерсон.
– С тех самых пор ни одна живая душа там порога не переступала, – ответил Сэнди, – но сколько еще ходит легенд о путниках да охотниках, что проходили мимо замка в ночи и слышали страшные звуки да вопли, от которых кровь стынет в жилах и мертвые восстать готовы.
– Мне до смерти хочется взглянуть на эти старые руины, – сказал Андерсон.
– Давай сходим и осмотрим их, – предложил я.
Андерсон с грохотом поставил кружку на стол.
– Придумал! – воскликнул он. – Мы отправимся туда и заночуем! Вот это будет приключение. Только представь: разбить лагерь под стенами замка, набитого призраками! Может, удастся кого-нибудь увидеть, а может – услышать их вой.
– Моя повозка ждёт снаружи, – сказал Сэнди, заметно разомлевший от выпитого эля. – Я подброшу вас, успеете осмотреть руины до заката. Но послушайте совета старого Сэнди Макгрудера: разбивайте палатку в другом месте. Что до меня, я бы не остался на ночь в тени стен замка Бладмантон даже за всё серебро эдинбургских банков.
Мы закинули рюкзаки на спины и пошли за стариком на улицу, где у полуразвалившегося шарабана стояла тощая, длинноногая и шелудивая кляча. Наша колымага угрожающе заскрипела, едва мы забрались внутрь, и мы покатили вперед, с грохотом и тряской прокладывая путь по пыльной дороге.
Так мы проехали мили четыре, после чего свернули на узкую тропу, ведущую сквозь густую тенистую чащу. На крутом повороте перед нами внезапно выросло величественное сооружение – величественное вопреки полуразрушенным башням, оголенным остовам дозорных вышек, обвалившимся навесным бойницам и искрошенным временем крепостным зубцам и амбразурам. Замок стоял частью на склоне холма, частью на ровном дне долины. Извилистая дорога вывела нас прямо к потайной задней двери, к которой была прислонена подгнившая лестница, и повела дальше – к косогору как раз напротив подъемного моста, где из земли бил родник с чистой, искрящейся водой.
– Ну вот, – сказал Сэнди, спрыгивая с телеги с поразительной для его лет ловкостью. – Как говаривал ваш генерал Першинг у гробницы Лафайета: «Мы здесь».
– Идеальное место для лагеря! – воскликнул Андерсон, и мы разом спрыгнули на землю.
Мы принялись наперебой просить Сэнди провести нас по замку и показать места, о которых он рассказывал, но старик наотрез отказался.
– Я в это дурное, обжитое призраками место не сунусь, даже если бы мне отдали все земли нашего прихода, – отрезал он. – И если у вас на уме то же самое, заклинаю вас: поберегитесь. Пускай вы и были бравыми солдатами и разбили врага наголову, помните – у человека бывают такие враги, которых пулей да штыком не одолеть.
– Если ты намекаешь на Его Сатанинское Величество и его бесенят, – с улыбкой отозвался Андерсон, – то лично я охотно рискну. Мне уже доводилось воевать в рядах «Дьявольских псов»[2] и бок о бок с «Адскими леди»[3].
– Да пусть приходит хоть сам Вельзевул, – подхватил я, – и прихватит с собой парочку своих мерзких прихвостней. Что до призраков, мне прямо-таки любопытно послушать их вопли. Право, вряд ли на свете найдется что-то более занимательное, чем тварь без легких и голосовых связок, способная истошно орать.
Сэнди печально отвернулся.
– Эх, бедные вы, неразумные ребята, сами не ведаете, о чем так легкомысленно толкуете. Не сомневаюсь, вам придется дорого заплатить за каждое слово. Но раз уж вы не собираетесь возвращаться со мной, мне пора в путь – ночь-то скоро опустится.
