Не то чтобы я по-настоящему боялся – во всяком случае, не в тот момент, – но должен признать, что какое-то подобие страха закралось мне в душу, когда я мысленно вернулся к рассказу Сэнди Макгрудера и подсознательно связал его с пропавшим без вести Андерсоном.
Я говорю «подсознательно», потому что разумом я ни за что не желал признавать существование призраков. К тому же я рассуждал так: даже если они и существуют – некие развоплощенные сущности, чьи тела состоят из чего-то не более осязаемого, чем свет или, скажем, пар, – они чисто физически не способны производить шум или двигать материальные предметы. А уж мысль о том, что подобное существо могло похитить моего товарища, и вовсе казалась полнейшим абсурдом!
Буря постепенно утихла, сменившись ровным, мерно шуршащим дождем; громыхало теперь лишь изредка. Так продолжалось около часа, после чего всё стихло окончательно, и единственным живым звуком оставался редкий стук капель, срывавшихся с карнизов и крепостных зубцов. Наступившая относительная тишина действовала на редкость угнетающе.
Последние остатки моих дров превратились в крошечную горстку тлеющих углей, и я понимал, что скоро погаснут и они – от силы через полчаса. Комнату уже окутал густой полумрак, в котором от окружающих предметов остались лишь блеклые, причудливые очертания.
Мне показалось – или я действительно заметил, – что занавеси на кровати лэрда под балдахином слегка шевельнулись. В то же мгновение звук, раздавшийся, судя по всему, прямо у меня за спиной, заставил меня резко обернуться, словно я был загнанным в угол зверем, и каждый волосок на голове встал дыбом. Казалось, что кто-то ползет или скользит по полу; это явно происходило внутри комнаты, однако в том месте, откуда он доносился, я видел лишь обшитую панелями стену да пыльный ковер.
Я попытался взять себя в руки.
«Должно быть, крысы или какая-то другая живность роется в сундуках, – подумал я. – Соберись, старина. Помни, никаких призраков не…»
Мой внутренний монолог был прерван другим звуком – звуком, от которого кровь застыла у меня в жилах. По своему характеру он был отчетливо человеческим: глубокий, прерывистый, похожий на всхлип вздох – так вздыхает человек, только что очнувшийся от кошмарного сна или отходящий от наркоза после операции. Я схватил ржавые каминные щипцы и, затаив дыхание, замер в ожидании того, кто или что сейчас появится.
Щипцы придали мне уверенности, и я решительно обыскал комнату, заглядывая за гобелены, проверяя углы и заглядывая под мебель. Твердо убедив себя в том, что это была всего лишь галлюцинация, вызванная самовнушением, я вернулся к расстеленному брезенту и раскатал одеяло – к этому моменту я был совершенно измотан и отчаянно нуждался в сне.
С раннего детства у меня вошло в привычку заводить часы каждый вечер перед сном. Автоматически я покрутил колесико между большим и указательным пальцами и одновременно бросил взгляд на циферблат. До одиннадцати оставалась ровно одна минута. В ту же секунду мне в голову хлынули воспоминания о том, как старый Сэнди поминал одиннадцать часов. Вместе с ними вернулось прежнее чувство леденящего ужаса и навязчивая, интуитивная уверенность, что в этой комнате я не один. Затаив дыхание, я следил, как тонкая стрелка стремительно отсчитывает секунды.
Одиннадцать часов наступили и прошли без каких-либо происшествий. В четверть двенадцатого я уже начал дышать свободнее и как раз собирался стянуть сапоги, мысленно ругая себя за беспочвенный суеверный страх, когда это началось – утробный, леденящий кровь вопль, полустон-полукрик, переросший затем в глухие, жалобные стенания, словно кто-то мучился от невыносимой боли или предсмертной агонии.
Затем я снова услышал тот самый скользящий звук, а также громкие удары, которые, казалось, исходили от стен и потолка комнаты. В тот же момент мой огонь погас, и я остался в полной темноте.
Чувство, охватившее меня в ту секунду, трудно описать словами. Те, кто хоть раз страдал от ночных кошмаров, поймут, что я имею в виду. Если вкратце и насколько я вообще способен это объяснить: тебя словно намертво стягивают невидимые, неподатливые обручи, обладающие прочностью закаленной стали. К этому примешивается ощущение смертельного страха – куда более ужасного, чем тот, что испытываешь перед лицом реальной, видимой опасности.
Я словно прирос к месту, не в силах пошевелить даже пальцем. По мере того как продолжались потусторонние звуки, казалось, что невидимые путы на моей груди сжимаются всё сильнее, так что дышать становилось почти невозможно.
Я сделал колоссальное, отчаянное усилие, чтобы разрушить это оцепенение, пошевелиться, закричать. Результатом стал лишь булькающий, нечленораздельный звук – я бы ни за что не признал в нем собственный голос. Затем перед глазами на миг вспыхнули мириады сверкающих искр, и нить моего сознания спасительно оборвалась.
Сейчас, когда я пишу эти строки, я пребываю в уверенности, что найдутся те, кто сочтет меня трусом и дураком, но я твёрдо решил не скрывать правды и ничего не приукрашивать, стараясь выставить себя героем. Сравнительно немного людей сталкивались с непостижимым один на один и в полной темноте, и потому лишь немногие смогут мне посочувствовать – лишь немногие по-настоящему поймут ужас того мгновения.
Для меня нет страха более ужасного, чем страх перед неизвестностью. Полагаю, даже осознание неизбежности скорой смерти показалось бы пустяком по сравнению с ним. И учтите, я никогда не был суеверным – и ни разу, даже втайне от самого себя, не признавал существования потусторонних сил.
То обстоятельство, что я пролежал в каталептическом оцепенении в той комнате до самого рассвета, возможно, спасло мне жизнь. И я точно уверен, что это, по крайней мере, уберегло мой рассудок.
Когда я очнулся, розовое сияние зари, льющееся из двух окон, мягко озаряло комнату. Пугающие ночные звуки рассеялись вместе с темнотой. Я вспоминал о них так, как вспоминают дурной сон. Более того, когда я мысленно вернулся к пережитому при дневном свете, сама мысль о том, что это могло быть чем-то большим, нежели просто кошмар, показалась мне глупой.
Я продрог до самых костей и решил сначала разжечь огонь в камине, а затем возобновить поиски моего пропавшего товарища. Я понимал, что дрова во внутреннем дворе слишком отсырели, поэтому обыскал несколько соседних комнат – во всех них тоже были камины – и нашел достаточно сухого топлива.
Разведя огонь и встав спиной к нему, я стал обдумывать, что делать дальше, как вдруг справа послышался тихий металлический стук. Пораженный и заинтригованный этим новым поворотом событий, я, затаив дыхание, прислушался. Стук повторился. И тут меня осенило: это же азбука Морзе! Эти удары складывались в: «А-Р-Т П-О-М-О-Г-И, А-Р-Т П-О-М-О-Г-И».
В один миг я понял: Андерсон в беде и пытается связаться со мной.
Я метнулся к обшитой панелями стене справа от себя.
– Джек! – крикнул я. – Где ты, Джек?
В ответ донесся слабый, невнятный шепот. Затем стук возобновился.
«Л-О-М-А-Й С-Т-Е-Н-У», – отбивал он.
Я схватил тяжелую железную подставку для дров и со всей силы обрушил её на стену, рассчитывая разбить панель одним ударом, но, к моему удивлению, обнаружил, что она была стальной, искусно раскрашенной под дерево.
Впрочем, металл сильно проржавел и вскоре поддался, открыв мне путь в темную каморку. Там я и нашел своего друга: он лежал в полузабытьи, скорее мертвый, чем живой. Наклонившись, чтобы поднять его, я споткнулся о кости истлевшего скелета и заметил, что они лежали поперек узкого помоста, на котором во весь рост распростёрся второй скелет.
Не тратя времени на осмотр жуткого содержимого этой зловещей комнаты, я перенес товарища туда, где перед камином было расстелено мое одеяло.
– У тебя что-нибудь болит? – спросил я.
Он ответил с огромным трудом, сиплым, едва слышным шепотом:
– Нога сломана… не знаю, что еще. Дай глотнуть… чего-нибудь горячего… и врача.
