В Дамаске были старые сборщики хараджа, злые нечестивцы, Бога не боявшиеся, которых никто не мог сместить, так как ежегодно они находили способ подкупить хараджжи^[822] и оставались на своей должности благодаря его покровительству. Они пользовались своей властью над бедными и несчастными, живя из года в год за счет кошелька христиан. Приложив все усилия, я добился их удаления и назначения вместо них четырех других, почтенного возраста, набожных и богобоязненных, так что благодаря им в этом году настало полное спокойствие и большое благо для бедняков.

Шейхом^[823] христианских кварталов обычно был христианин, который назначался с согласия патриарха и остальных христиан, но в наше отсутствие над ними был поставлен шейхом один окаянный человек, отверженный Богом, наносивший вред и своими действиями, и языком. Он внес в дела христиан много беспокойства и нарушил порядок в их среде, из–за того что был пристрастен к вину и пропадал в то время, когда его отыскивали; никто не был в силах отстранить его. Однако мы отстранили его, сместив с должности, и я назначил другого человека, который, пока оставался на этом месте, приносил всем покой.

Обыкновенно от христианского квартала требовалось каждый раз, когда являлся паша, обеспечить известное число помещений. В связи с прибытием визирского сына я приложил много стараний и, отдав все свои деньги вместе с тюками тканей, купил несколько домов. Я обустроил их и обставил по образцу лучших жилищ, что доставило прибывшим немалое удовольствие, а христианские дома были избавлены от разорения и вымогательств со стороны субаши^[824]и его людей, да и шейха квартала тоже. Я отверз руку щедрости, угощал их яствами и напитками, как подобало патриаршему наместнику и патриаршему дому, так что слово мое имело вес у каждого, и что бы ни сказал диакон, принималось всеми. Все [311г] это было по молитвам моего родителя.

Во время похода сына визиря против родов Шихаб и Ма‘ан все их подданные, будь то христиане, мусульмане или евреи, потерпели много вымогательств и большие убытки; я же, по мере возможности, помогал нашей общине и защищал их.

У христианских женщин существовал отвратительный обычай, который они изобрели в наше отсутствие, а именно: когда кто–то умирал или приходило известие о смерти кого–нибудь, они с наступлением вечера выбегали толпами вместе со своими родственницами^[825], при свечах, и обходили с воплями дома своей родни. Тогда я послал и получил от нашего владыки патриарха статикон об отлучении всякого, кто будет делать это; а если кто упорствовал и продолжал, я не давал совершить погребение умершего, пока тело не начинало издавать зловоние и пока они не уплатят за это в пользу Церкви Божией, и наконец полностью искоренил этот дурной обычай.

В этот благословенный год я понес большой убыток и чрезмерные расходы по причине сильного неурожая, вследствие которого бедняки осаждали патриархию — едва уходили одни, являлись другие, а я был не в силах заградиться и не пустить их; с хараджем было то же самое, как мы уже упомянули. Поэтому еще до окончания года я, выбившись из сил, крайне подавленный и расстроенный, попытался выбраться из этого положения. Я выехал из Дамаска в четверг вечером, 4 июля, через четыре дня после сына визиря, в обществе его кяхьи Салиха–аги, который следовал за ним с его тяжелой кладью, имуществом и казной. Я раньше виделся с ним и усиленно ходатайствовал перед ним за христианскую общину, в том числе за священника и еще десятерых человек из Маалюли^[826], где был убит один из дулатов^[827] сына визиря. Этих бедолаг привезли и заключили в темницу крепости, где они оставались целый год, не брея головы, в величайшей нужде, и двое из них умерли, так как на них был наложен штраф, часть которого они выплатили, но оплатить полностью не смогли. У паши в темнице также было много людей из области друзов и множество других обвиняемых, почти целый год вместе томившихся в заключении. Я продолжал ходатайствовать за них, пока он не простил их, сжалившись как над мусульманами, так и над христианами. Он представил их список сыну визиря, и тот помиловал их; по внушению Создателя всех выпустили.

Итак, я выехал с ним из Дамаска в обществе наших друзей. Мы вступили вслед за ним в Халеб в понедельник 15 июля, присоединились к нашему владыке патриарху и получили благословение его святости.

Молим Всеславного и Всевышнего Господа, да сохранит Он его и продлит его жизнь до преклонных лет в изобилии всяческих благ, исполненной душевного спокойствия после уплаты долгов, в совершенном покое ума и сердца! Да споспешествует Он нам благословением его святых молитв и искренних молений о нас и о всей его христианской пастве, да сохранит и его, и нас от всякого зла^[828], предстательством Владычицы нашей, Непорочной Девы и Матери Божией, святого Петра, первоверховного апостола, и всех святых! Аминь.

Хвала Богу вовеки!^[829]

Конец^[830].

Павел Алеппский. Описание Грузии (подготовка к публ., предисл. и коммент. Панченко К. А.)

Картвельский мир был одним из важнейших направлений внешних связей Антиохийской Церкви. Согласно церковной традиции, крещение Картли связано с именем архиепископа Антиохийского свт. Евстафия. Картлийская Церковь долгое время состояла в юрисдикционной зависимости от Антиохийского патриархата. Автокефальный статус Церковь Картли, самоуправляемая с V в. и с первой четверти VI в. имеющая католикоса, получала в несколько этапов в период с середины VIII по конец XI в. Однако и после этого Картлийская Церковь сохранила некоторые обязательства перед Антиохийской: ее предстоятели поминались на богослужениях, получали символическую дань, а один из антиохийских клириков носил сан «экзарха Иверии». Последнее упоминание этого титула относится как раз к эпохе Макария аз–За‘има^[831]. Грузинские монахи составляли заметную долю среди насельников монашеской республики Черной горы близ Антиохии, ближневосточном аналоге Афона, процветавшем в конце X — XIII в. Даже в позднемамлюкскую эпоху, период максимальной изоляции христианского Востока, антиохийские патриархи вовлекались в грузинские церковно–политические дела. Когда картвельские земли находились в состоянии тяжелого политического упадка и раздробленности, прибывший в Грузию Антиохийский патриарх Михаил IV в 1460 г. по просьбе имеретинского царя Баграта VI и правителя Гурии посвятил в Западногрузинского католикоса Цаиш–Бедийского архиепископа Иоакима. Это повлекло за собой образование двух католикосатов — Восточного (Картли, йского) и Западногрузинского (Абхазского). После первого католикоса Иоакима последующие выбирались на поместном соборе без участия Антиохийского патриарха. В начале XVI в. Антиохийский патриарх Дорофей II по просьбе правителя Самцхе–Саатабаго Мзечабуки предоставил Ацкурскому архиепископу, возглавлявшему церковные структуры его владений, право самостоятельно совершать епископские хиротонии, что давало кафедре некоторые права автокефальной Церкви^[832].

На протяжении многих веков грузинские цари и представители знати жертвовали значительные средства на поддержание ближневосточных монастырей и престолов. Милостыня не иссякала даже в XVI–XVII вв., когда две региональные супердержавы — Османская империя и Сефевидский Иран — разделили грузинские земли на сферы влияния. Кроме того, юго–западные грузинские области были включены непосредственно в состав Османского государства (Ахалцихский пашалык), и началась постепенная исламизация местного населения.

Тем не менее грузинские правители, даже те из них, кто под давлением Сефевидов формально приняли ислам, продолжали оказывать покровительство Православному Востоку. Именно эти обстоятельства побудили Антиохийского патриарха Макария III аз–3а‘има, озабоченного поисками источников финансовой помощи для своей бедствующей Церкви, предпринять в 1664 г. путешествие в грузинские земли. В поездке его сопровождал сын, архидиакон Павел Алеппский, с которым связано появление текста, публикуемого в настоящей Антологии.