Возвращаемся. Между тем я, убогий, пишущий это, послал с гонцом письмо своим домашним, наказав им не распространять известий о нашем прибытии. Однако я захотел увидеть своих сыновей, Ананию и Константина, дабы утолить мою тоску по ним после столь долгого времени, — ведь прошло уже семь лет без трех месяцев. Мы твердо решили не заезжать в Халеб, а направиться из Килиса к Дамаску. Однако едва мой дядя, ходжа^[736] Илйас, выехал с моими сыновьями и прибыл к нам, весть эта распространилась по Халебу. Тогда множество друзей — христиане, священники, диаконы, а также из другой общины^[737] — поспешили в Килис поприветствовать нас и упрашивали заехать к ним, говоря, что редкость визитов к ним нашего владыки патриарха служит им в укор и что они будут опозорены перед другими городами, если там узнают, что он по прибытии проехал мимо, хотя это его родной город.

Что касается отлученного^[738] и отверженного Богом хищного волка, рассеявшего овец Христовых и предавшего их в пасть волкам, то, прослышав о нашем прибытии, он притворился больным дизентерией, как бы полумертвым и прикованным к постели^[739], и прислал извинение, что не может явиться по нездоровью.

В Фомино воскресенье мы отслужили в Килисе литургию в радости и ликовании. Мы пробыли там пятнадцать дней. Поскольку прибывшие из Халеба и звавшие нас туда священники и аяны^[740] докучали нам, владыка патриарх наконец уступил их желанию, но с условием, что он возьмет с них причитающийся ему сбор и что все его затраты на подношения паше и все подарки будут за их счет, и в этом они поручились друг перед другом. Мы выехали из Килиса с немногими вещами, оставив в нем остальные. Подъезжая к Халебу, мы остановились в деревне Билирмун, чтобы пробыть тут до вечера и войти в город незаметно. Но, прослышав об этом, христиане разных общин вышли все вместе встретить нас и стекались к нам толпами. Если бы мы вошли в Халеб сразу по прибытии, это было бы удобнее и спокойнее, а пока мы имели остановку, наплыв народа увеличился, так что обстоятельства вынудили нас двинуться к городу.

Как мы въехали в Халеб и восславили Бога за благополучное возвращение

Женщины вышли встречать нас до Ханакии^[741], а мы не могли пройти через мост Баш–Куббе из–за толп народа и встречавших нас, и если бы не янычары и ясакджи^[742], шедшие впереди нас с палками, мы бы не пробились. Приблизившись к христианскому кладбищу, мы увидели издали, что все пространство заполнено народом, и продвигались с большим трудом. Попасть в церковь, согласно обычаю, мы не смогли из–за столпотворения и потому, что уже наступил вечер, хотя священники разных общин были наготове в облачениях, по любви к владыке патриарху — да ущедрит их Господь! Митрополит, о котором мы упоминали, также явился встретить нас, трясясь и дрожа, в жалком, плачевном состоянии. Бог свидетель — мы, вследствие перемены в его наружности, не узнали его. Он передвигался при поддержке четырех человек, падая ниц и прося прощения, и из–за столпотворения едва не был растоптан под ногами народа. Таким образом мы добрались до митрополичьей резиденции, [304г] где отдохнули, выбросив из головы все тяготы путешествия. Хвала Богу за наше благополучное прибытие на родину и за воссоединение с друзьями и дорогими нам людьми! Наш въезд в богохранимый город Халеб состоялся вечером в четверг 21 апреля.

В канун субботы мы вышли процессией со всеми священниками и диаконами во время входа^[743], как принято в этих краях, по случаю праздника великомученика Георгия, который приходился на следующий день. В тот вечер нашего владыку патриарха встречали все священники разных общин в облачениях и вводили его в свои церкви со всяческими почестями и уважением. На следующий день мы отслужили литургию с торжественным крестным ходом и раздали людям свечи по их просьбе. Христиане — да дарует им Бог благоденствие и благословит! — всячески чествовали нашего владыку патриарха и угощали обедом и ужином, устроив дело так, чтобы он обедал в одном месте, а ужинал в другом, и так соперничали в этом, что иногда, бывало, двое или трое одновременно готовили трапезу, с обилием яств и сортов рыбы^[744]. Они являлись к нему с жалобами на своего митрополита и на то, как он поступал с ними, и владыка патриарх скорбел о них, между тем как тот оставался прикованным к постели.

Гонец, которого мы посылали в Дамаск, вернулся с известием о великой радости тамошних христиан по случаю благополучного прибытия нашего владыки. Также он привез от них письма, в которых они просили его выехать к ним поскорее, чтобы наладить их дела и взять их в свои руки, ибо они стали подобны виноградным лозам после сбора винограда^[745]. Еще они жаловались ему на митрополита Эмесского^[746] Ибн ‘Амиша — второго Иуду, на гнусности, которые он натворил, и причиненные им убытки. Послав к нему, они пригласили его пребывать у них в качестве вакиля, а он явился и служил литургию на кафедре апостола Петра^[747] в саккосе, совершал хиротонии и становился на горнем месте, и все это без дозволения предстоятеля. Он совершал незаконные венчания за деньги и натворил много гнусностей — еще больше, чем его собрат^[748], митрополит Алеппский. Услыхав о приезде нашего владыки патриарха, он смутился, ибо все время распространял о нас слухи, что мы убиты и уже никогда не вернемся, говоря народу, что теперь он будет их патриархом — чтоб ему пропасть! Он предал своего владыку, рукоположившего его во священника и во епископа. И как митрополит Алеппский питал страсть к хмельным напиткам, так этот человек был поражен недугом стяжательства, жестокосердием и скупостью, о чем мы подробно расскажем, если будет угодно Господу.

Впоследствии он бежал из Дамаска и отправился в Сайднайский монастырь, где и оставался. Из–за ненависти к нему жителей Дамаска — а он принуждал их платить большие суммы правителям — и зная об их жалобах на него своему владыке патриарху, он посылал из Сайднаи доносы властям, чтобы напакостить им. Мы тотчас послали ему уведомление, чтобы он явился в Халеб. Также сюда прибыли поприветствовать нас кир^[749] Мелетий, митрополит Триполи, кир Николай, митрополит ‘Аккара, и кир Неофит, митрополит Латакии.

Между тем из Дамаска через гонцов поступали письма с просьбами, чтобы владыка патриарх собирался и ехал к ним. Наконец решение было принято, и, послав за остальными нашими вещами из Килиса, мы начали готовиться выезжать в Дамаск. Тогда к нам обратились некоторые из алеппских христиан, прося забрать от них их митрополита, чтобы им глотнуть свежего воздуха и передохнуть в его отсутствие какое–то время. Наш владыка патриарх устроил совещание по этому поводу и по делу вакилей; последних он сместил и поставил других. Посчитали долги, остающиеся за алеппской церковной общиной, и оказалось, что их было на семь тысяч пиастров; все церковное имущество, облачения и богослужебные сосуды были отданы в залог заимодавцам. Все эти убытки причинил митрополит, не считая тех сумм, которыми он отягчал свою паству. Что же мог сделать с ним владыка патриарх? Он предал его в руки правосудному правителю, чтобы тот воздал ему должное и наказал его. Тогда тот стал просить владыку позволить ему отправиться с ним в Дамаск, но патриарх отказал, и это было по Промыслу Божьему, как мы расскажем впоследствии. Тот продолжал умолять о помиловании, и мы оставили его^[750].

Выезд из Халеба в Дамаск

Мы выступили [304v] из Халеба вместе с паломниками^[751] в четверг, 21 июня. По прибытии нашем в Хаму нас ожидали добрые вести.

Дело в том, что в Дамаске было два важных человека из именитых людей города: один по имени ‘Абд ас–Салям, янычарский кяхья^[752], другой -‘Абд аль–Баки, янычарский языджи^[753]. Они были весьма своевольны и строптивы по отношению к султанскому правительству и поддерживали тайные сношения с мятежным Хасаном–пашой^[754] против визиря. Когда упомянутый паша погиб, визирь послал хатт–и–шериф^[755] Кадыри–паше, паше дамасскому, о котором мы упоминали ранее как о паше силистрийском, повелевая ему, прибегнув к хитрости, отрубить им головы. Тот пригласил их во дворец и, обезглавив их, послал их головы в Стамбул. Теперь в Хаме мы увидели тех, которые их везли, и обрадовались: то было для нас большим благодеянием, так как об этих людях нам недавно рассказали, что они час за часом поджидали нашего владыку патриарха, а мы были не в силах удовлетворить их алчность. Но Господь положил конец их существованию. Когда погибли те, кто был во главе мятежа, визирь написал упомянутому Кадыри–паше, настоятельно советуя ему отрубить головы всем тем своевольным янычарам, которые были замечены в упорном неповиновении и клевете на султана и визиря. Многие из них были обезглавлены, а остальные бежали и рассеялись по Йемену, Египту и Аравии. Еще раньше визирь послал двух чорбаджи^[756] капыкулу^[757] с их людьми — один чорбаджи из двадцать шестой оды^[758], другой из тридцать второй — с шестьюстами или семьюстами человек и, отстранив дамасских янычар, охранявших крепость, поставил этих вместо них, и они усилились против тех^[759]. Гнев Божий поразил их за все жестокости и зверства, которые они совершали над подданными, не имея над собой никакой власти. Таким образом Бог дал визирю привести его желание по отношению к ним в исполнение, и все это случилось к нашему благополучию — хвала и благодарение Господу!