Первой в научный оборот вошла лондонская рукопись: по ней в 1829–1836 гг. был выполнен английский перевод Ф. Бельфура. Однако он был далек от совершенства, поскольку переводчик, по его собственному признанию, тяготился длинными описаниями православных богослужений, церквей и монастырей и опускал целые фрагменты, считая, что они не представляют интереса для читателя; кроме того, в переводе допущена масса ошибок, порой весьма курьезных[711].
В середине XIX в. с дамасской рукописи были сделаны и переданы в Россию три копии, которые легли в основу известного русского перевода профессора Лазаревского института восточных языков, уроженца Дамаска Г. А. Муркоса (1846–1911)[712]. До сих пор он остается самым полным переводом[713], так как фрагменты, отсутствующие в дамасской рукописи, воспроизведены по переводу Бельфура. Качество перевода Муркоса несравненно выше, чем у его предшественника, однако фрагменты, переведенные по изданию Бельфура, содержат ряд искажений и нуждаются в пересмотре.
Дальнейший вклад в исследование сочинения Павла Алеппского внес румынский арабист В. Раду, настоятель румынского прихода в Париже[714]. В 1930–1950–х гг. он опубликовал в серии «Patrologia Orientalis» часть арабского текста с французским переводом, положив в основу издания наиболее качественную — парижскую — рукопись с указанием важнейших разночтений по лондонской и петербургской[715]. Хотя издание охватывает меньшую часть текста (путешествие по Малой Азии, Молдавии, Валахии и частично Украине), оно стало значительным шагом вперед в научном отношении. Акад. И. Ю. Крачковский отмечал, что из работы Раду «придется исходить при дальнейших текстологических исследованиях»[716].
Следующим двуязычным изданием стала публикация части парижской рукописи, касающейся фрагментов о Молдавии и Валахии, с переводом на румынский язык И. Феодоров[717]. Это серьезное академическое издание, снабженное обстоятельным предисловием, исчерпывающей библиографией, обширным лингвистическим и историческим комментарием. В 2015 г. отдельно была издана сокращенная киевская рукопись с комментированным русским переводом[718]. В настоящее время в рамках международного проекта (при участии исследователей из Румынии, России и Украины) ведется работа над подготовкой полного критического издания дневника Павла Алеппского с английским переводом. В текстологической работе задействованы все четыре указанных списка рукописи; в основу положена парижская рукопись.
Для настоящей Антологии выбран фрагмент финальной части «Путешествия Макария», где Павел Алеппский повествует о долгожданном возвращении патриарха со свитой в Сирию после почти семилетнего отсутствия и сопутствовавших этому событиях (весна 1659 — июль 1661). Поскольку автор являлся непосредственным их участником, его записи представляют собой ценный исторический источник, ярко и живо изображающий внутреннюю жизнь сирийской православной общины в османскую эпоху и условия, в которых тогда приходилось существовать христианам Ближнего Востока. Особый интерес представляют рассказы о конфликтах в среде высшего клира и Соборе Антиохийской Церкви, состоявшемся в Дамаске 28 августа 1659 г., данные о церковной экономике, составлении налоговых реестров христиан и переписи податного населения, сведения об административной и хозяйственной деятельности автора в качестве патриаршего вакиля (наместника).
Перевод[719]
[303г]… После полудня я прибыл в Килис[720], в дом ‘Амиш[721], словно гонец с радостной вестью. Они не могли поверить, увидев меня, и изумлялись с недоверчивостью — ведь всякие известия от нас прекратились, и о нас говорили, что мы были убиты в Валахии во время мятежа Константина[722], о котором мы рассказывали, — тогда погибли все находившиеся в монастыре, в котором мы жили. Они возрадовались нашему приезду. Благодарение Богу и слава Ему за наше благополучное возвращение!
Тотчас же я написал письма в Халеб, Дамаск и другие города, и мы отправили их с гонцом, чтобы сообщить о нашем приближении. Так было суждено, хотя изначально мы предполагали идти из Токата к Кесарии, а оттуда — к Адане, Антиохии–на–Оронте[723] и Дамаску; однако не нашлось попутчиков. Мы вовсе не собирались заезжать в Халеб. Причиной тому было множество злодеяний и пакостей, которые наделал христианам враг Божий — Митрофан, сын священника Бишары, митрополит Алеппский[724], поставление которого на эту епархию было попущением Божиим на ее паству. Воспользовавшись отсутствием нашего владыки патриарха, он прибег к злодеяниям и притеснениям и причинил многие убытки христианам, особенно во времена Абшира–паши[725]. Как нам рассказали, он предъявил иск, что они якобы должны ему шесть или семь тысяч пиастров[726], и вынудил пашу собрать с них эти деньги. Это было сделано при помощи палочных ударов и избиений[727], а митрополичий дом превратился в жилище аг, притон порока и темницу. Он никому не выказывал сострадания и упорно продолжал свои злодеяния и гнусности, пятная всеми этими делами архиерейское достоинство и нанося вред христианам. Абширже, взяв все эти деньги, употребил их на уплату жалованья сарыджа[728] и сейменам[729], не дав митрополиту ровно ничего. Взгляни же на поступки этого нечестивца, отверженного Богом, на его безбожие и лицемерие, в котором он дошел до того, что приписал этот убыток в счет шелка–сырца, собираемого ежегодно с христиан Рождественским постом в пользу бедных! Этот добрый обычай существовал со времен почившего патриарха Евфимия, известного под прозвищем Карма[730], и еще больше распространился при нашем владыке патриархе, когда он был митрополитом. Но при этом нечестивце обычай был упразднен по указанной нами причине, а к христианам стали придираться со словами: «Ты дал в прошлом году шелка–сырца на пять одежд (или меньше), значит, заплатил десятину от того, чем владеешь».
О мерзких делах Алеппского митрополита
Он натворил столько подобных гнусностей, что писать об этом было бы слишком долго. Он открыто безобразничал, пьянствовал, совершал злодеяния и тому подобное, сделав имя православных посмешищем у других общин. При покойном патриархе Карме он единолично заведовал церковными доходами, но когда наш владыка вступил на митрополичью кафедру, ему посоветовали назначить сорок вакилей[731], двое из которых ежегодно должны были, предстоя пред Богом, служить Церкви, от одного дня праздника Сорока мучеников до следующего[732]. Так и устроилось, и дела Церкви были в порядке милостью Божией: подвалы из года в год были наполнены маслом, восковые свечи взвешивались кантарами[733], церковная ризница была полна всем необходимым, пока упомянутый человек не стал митрополитом, что явилось попущением Божьим. Дела изменились таким образом, что вакили стали назначаться по решению суда и указу пашей, путем борьбы и распрей, благодаря кошелькам с деньгами и протекциям, так что Церковь оказалась обремененной долгами в размере тысяч — да не воздаст им Бог добром! Когда нам в Килисе стало известно обо всех этих делах и обстоятельствах, мы страшно разгневались, [303v] в особенности наш владыка патриарх, который не переставал проклинать и анафематствовать митрополита, от всей души призывая на него Божий гнев.
В начале его управления митрополией, когда он только начал проявлять свои пороки и беззакония, наш владыка патриарх прислал распоряжение лишить его священного сана, но он явился к нему в Хаму и прибег за заступничеством ко многим лицам, дав перед Богом обет и поклявшись страшными клятвами, что откажется от вина, водки и других хмельных напитков. После того как мы составили на него узаконенное поручительство с подписями именитых жителей и ученых мужей Хамы, владыка простил его. Однако тот с помощью доносчиков своего сына и родственников подал иск властям на алеппских христиан за то, что они прочли статикон[734] о его отлучении. Возвратившись вместе с нашим владыкой патриархом в Халеб, он снова впал в прежнее состояние и втайне нарушил свои клятвы. Таким образом, он постоянно вел себя противоречиво[735] и вследствие злоупотребления хмельными напитками был поражен болезнями и недугами. Так он и жил, пока Господь вскоре не поразил его дизентерией, как будет рассказано.
