Мировая война и революция 1917 г. снова разорвали связи России и православных арабов. Пытаясь выжить в доминирующем мусульманском окружении, арабо–христианские интеллектуалы пропагандировали светские — левые или националистические — идеи как способ преодоления межконфессиональной розни и сплочения всех арабов перед лицом западного империализма. Из одних и тех же арабских православных кланов выходили епископы и коммунистические активисты; самые брутальные палестинские полевые командиры, как Жорж Хабаш, основатели идеологий баасизма (Мишель Афляк) и пансирианизма (Антун Са‘аде), влиятельный философ и публицист Эдвард Са‘ид — все они были православными по рождению, хотя многие из них приносили свою православную идентичность в жертву надконфессиональным идеологиям.
Пробуждение религиозного сознания и всплеск исламского радикализма на Арабском Востоке, ставшие особенно очевидными в последние годы, привели к краху проекты построения арабских национальных государств и попытки христиан вписаться в эти проекты. Массовая эмиграция христиан, начавшаяся еще в конце XIX в., ведет к катастрофическому падению их численности на исторической родине. Если в XIX в. христианские общины Леванта переживали демографический взрыв и к началу Первой мировой войны достигли рекордной в Новое время доли в составе населения региона — 25 %, то в XX столетии их удельный вес начал быстро падать за счет более низкой, чем у мусульман, рождаемости, эмиграции, и других факторов. По состоянию на конец прошлого века насчитывалось ок. 300 тыс. православных в Ливане, 500 тыс. — в Сирии, 33 тыс. — на территории Израиля, 41 тыс. — в Палестине, св. 80 тыс. — в Иордании и несколько тысяч в ряде других стран Ближнего Востока. Всего в Леванте проживало чуть меньше миллиона православных и еще ок. 400 тыс. — в диаспоре, в частности в Северной и Южной Америке.
Христианский Восток ныне стоит перед лицом сильнейшего цивилизационного вызова, и само дальнейшее существование ближневосточного православия остается под вопросом. В этих условиях особенно важно сохранить культурное наследие православных арабов и донести знание о нем до широкого круга людей. Эту цель и преследует настоящая Антология.
К. А. Панченко. Историческая литература мелькитов
Предыстория
Культура православных арабов сложилась на мощном фундаменте византийской традиции. Соответственно концепция Истории у мелькитов повторяла общевизантийские модели восприятия прошлого. То есть история представлялась как линейный процесс, начинавшийся от сотворения мира и грехопадения Адама, далее следовавший канве ветхозаветного повествования с его чередой патриархов, царей и пророков и достигавший кульминации в сюжете Боговоплощения. Последующая история была историей общины христиан, прошедшей через горнило гонений к торжеству истинной веры при императоре Константине и далее к одолению ересей на Вселенских Соборах. Однако у православных арабов эти образы прошлого преломлялись в специфическом ближневосточном ракурсе, вбирали в себя историческую память иных культур.
Можно ли говорить о каких–то особенных чертах ближневосточной историографии в ранневизантийскую эпоху (IV — начало VII в.)? Города Сирии, Палестины, Месопотамии дали множество блестящих интеллектуалов общеимперского масштаба, в том числе и историков. Достаточно назвать такие имена, как Иоанн Малала или Прокопий Кесарийский — людей, бесконечно далеких друг от друга и по этнокультурным корням, и в плане методологии историописания, но в равной степени обладавших широким кругозором, вбиравшим в себя не только империю, но и всю христианскую ойкумену. Такие авторы, как Прокопий, и были создателями общевизантийской историографии.
Но параллельно с грекоязычной литературой приморских городов к востоку от Евфрата расцветала сироязычная письменность. Иные из историков–сирийцев, как Псевдо–Захария Митиленский или Иоанн Эфесский, тоже мыслили вселенскими масштабами. Другие составляли локальные истории своих городов, впрочем вписанные в широкий исторический контекст Одесская хроника, хроника Иешу Стилита, анналы Амиды)[16]. Может быть, в этом сироцентричном провинциальном летописании и можно увидеть некоторую ближневосточную специфику. Впрочем, историческое творчество ближневосточных христиан в лучших своих образцах тоже тяготело к универсализму. Само пограничное положение Верхней Месопотамии предопределило интерес сирийских хронистов к обеим супердержавам того времени — Византии и Сасанидскому Ирану. Такой же ракурс мировосприятия будет свойственен и восточнохристианским летописцам раннеисламской эпохи, с той только разницей, что вместо государства Сасанидов в качестве антитезы Византии будет выступать халифат. Если византийские и арабо–мусульманские историки писали каждый о своей империи и мало интересовались происходящим за ее пределами[17], то ближневосточные христианские книжники, и прежде всего мелькиты, старались держать в поле зрения обе великие цивилизации Средиземноморья.
Арабские завоевания разрезали Византийскую цивилизацию пополам. В халифате Омейядов арабская правящая элита составляла незначительное меньшинство, а христиане — чуть ли не половину населения. Больше полутора веков византийская культура развивалась параллельно по обе стороны границы, разделившей две империи. При этом на землях халифата книжность и искусство православных процветали едва ли не больше, чем в Константинополе. Иоанн Лествичник, Анастасий Синаит, Андрей Критский, Иоанн Дамаскин, Косма Маюмский, подвижники Иудейской пустыни составили золотой фонд византийской духовности. Синайские иконы, мозаики омейядских мечетей и заиорданских церквей дают представление о тех художественных шедеврах, что Византия утратила в порыве иконоборчества. Точно так же Сирия и Месопотамия стали резервацией, где сохранилась восточнохристианская летописная традиция.
Победоносные арабские завоевания 30–40–х гг. VII в. стали величайшим историческим шоком для византийцев. Греческая историография, по выражению А. Палмера, впала в депрессию и замолчала на полтора века. Она восстановилась только к рубежу VIII–IX вв., причем под прямым влиянием ближневосточной традиции летописания[18]. Сироязычное историописание оказалось жизнеспособней и не испытало разрыва преемственности. Сирийские хронисты разных исповеданий, работавшие в VII–IX вв., оставили около полутора десятков исторических текстов разного масштаба[19], от неразборчивых записок на полях Евангелия до амбициозных проектов продолжения «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. Мелькиты, марониты, яковиты писали на одном языке и активно заимствовали информацию друг у друга, не смущаясь вероисповедной рознью. По мере интеграции светской христианской элиты в придворную жизнь халифата христианские авторы стали использовать и арабомусульманские источники. Восточносирийская литература не была гак богата историческими трудами, но столь же охотно заимствовала материалы хроник своих западных соседей — яковитов и мелькитов. Единственной из всех летописных традиций христиан халифата, которая замкнулась в своей скорлупе и почти не поддерживала контактов с внешним миром, осталась консервативная коптская историческая школа[20].
По интенсивности творчества в VII–VIII вв. мелькитско–маронитская ветвь сирийской историографии была вполне сопоставима с якобитской. Можно назвать семь–восемь исторических сочинений ближневосточных халкидонитов. Часть этих текстов дошла до наших дней целиком или во фрагментах, как мелькитская хроника 642 г.[21], сохранившаяся в одном из синайских манускриптов, или маронитская хроника 664 г.[22] Другие летописи не сохранились, но довольно легко вычленяются в составе более поздних исторических трудов. Так, уже более века назад ученые реконструировали анонимную православную хронику, составленную в 728 г., и ее продолжение, доведенное до 746 г., которые были использованы в позднейшей сиро–якобитской историографии. Сложно сказать, на каком языке были написаны эти летописи — греческом или сирийском[23]. Автор хроники 728 г., судя по всему, жил в Эдессе, культурной столице сироязычного мира, и обладал детальной информацией о недавней истории Византии и халифата[24].
