Итак, когда царь по прошествии трех назначенных дней призвал патриарха, тот, взяв с собой Симеона и весь христоименитый народ, пришел к нему во дворец. Тогда царь, взглянув на него, говорит: «Вот и настал час доказать твои слова — что скажешь?» Патриарх же с радостным лицом и веселым взором отвечает царю: «Вот и я готов — да будет воля твоего могущественного величества! Итак, прикажи, чтобы сюда пришли и наши противники». После этих слов патриарха царь тотчас разослал глашатаев, приказав им, чтобы они быстро собрали весь народ. И вмиг все собрались, и большие и малые, и вышли за городскую стену, также и сам царь с воинами и придворными сановниками, в доспехах, с криками ликования и музыкой. А патриарх вышел в церковном облачении с иереями, диаконами и певчими и стоял посреди них с молитвой и псалмопением. Остальные же христиане, обнажив головы, со слезами на глазах восклицали «Господи, помилуй!». Тогда царь говорит патриарху: «Прикажи, чтобы гора, которая перед нами, пошла, согласно тому, что ты сказал нам». Патриарх отвечает: «Первым, твое величество, поднимись ты и соверши свою молитву вместе с твоими имамами, потом — иудеи, противники наши, а потом и мы. По чьей молитве сдвинется гора, та молитва и есть главнейшая и святейшая». Слово патриарха понравилось царю, и он, тотчас приступив к молитве, совершал ее вместе с остальными около четырех часов, «но ни голоса, ни ответа»^[374]. Затем стали молиться евреи. Они громко кричали, как некогда во времена пророка Илии Фесвитянина^[375]; но и эти несчастные ничего не достигли и были постыжены. Тогда патриарх собрал вокруг себя всех христиан, иереев и диаконов, чтобы совершить молитву с горячими слезами и сокрушенным сердцем. И пока все православные христиане согласно восклицали «Господи, помилуй!», патриарх, взяв кадило, крестообразно покадил перед благочестивым народом, а затем, преклонив голову и встав на колени, некоторое время тайно молился. Поднявшись, он призывает монаха Симеона, сапожника, и говорит ему: «О раб Бога истинного, настал час — прикажи горе сдвинуться во имя Господа, как заповедал нам Господь!» Симеон говорит: «О святой господин, недостоин я перед твоим святейшеством попытаться совершить столь удивительное дело!» Тогда патриарх знаком велел ему повиноваться, и они оба тотчас преклонили головы и некоторое время молились тайно. Затем патриарх, подняв руки к небу и обратив взор на восток, произнес громким голосом со многими слезами: «Господи, Преблагой Боже всего, давший Твоим святым ученикам и апостолам власть совершать во имя Твое то, что они пожелают^[376]; ныне и мне Ты подал эту Божественную благодать и власть, хотя я и недостоин, но милость благоутробия Твоего безмерна и щедроты Твои велики! Призри же, Господи, на нас в час сей и избавь народ Твой от этой нужды, чтобы и иноверцы познали нашу святую веру и что нет иного бога, кроме Тебя». Такими и прочими словами молился святейший патриарх, а вместе с ним, сколько мог, и праведный Симеон. И вот они оба громким голосом обратились к горе: «И ты, которая, по слову Господа нашего Иисуса Христа из небытия перешла в бытие, по Его же слову, ибо Сам Господь наш Иисус Христос вновь повелевает тебе, послушайся и иди к нам!» И после этих слов — о страшное чудо! — гора тотчас раскололась на три части, поднялся ужасный шум, и от этого великого шума и ударов, от страха и трепета у беременных случились выкидыши. Гора же стала двигаться, разделившись на три части. Эти три части находились друг от друга на расстоянии до двадцати аршин^[377] и, как я думаю, символизировали Святую Троицу; они и до сих пор стоят как знамение и подтверждение того страшного чуда. Итак, когда гора двинулась на них с сильнейшим шумом, все испугались, как бы она не раздавила их. Тогда царь со всем народом громогласно заявил патриарху: «Истинна ваша христианская вера! Только избавь нас от этой горькой смерти!» И тотчас патриарх, подняв руки, благословил гору и вместе с праведным Симеоном говорит: «Во имя Господа нашего Иисуса Христа стой!»^[378] И, таким образом, гора остановилась. С тех пор она называется по–турецки «Дур–Даг»^[379].

III^[380]

Наблюдая это чудо, царь возмутился духом и сильно рассердился на визиря, секретаря и прочих иудеев. Итак, он приказывает тотчас их казнить. Они же, видя гнев царя, припадают к нему со слезами и говорят: «О многолетний царь, мы ясно понимаем, что все мы достойны смерти. Но мы еще просим твое величество, чтобы ты послушал нас и сказал патриарху, что еще написано в их Евангелии, что всякий, кто имеет веру, даже если что смертоносное выпьет, не повредит ему^[381]. И если патриарх не отречется от этих слов, тогда пусть твое величество прикажет ему выпить яд, который мы приготовили. Кроме того, прикажи ему, чтобы не совершал крестное знамение, когда соберется пить, поскольку крест у них обладает какими–то магическими свойствами, и когда они совершают крестное знамение, то лишают силы любой яд. И вот если патриарх выпьет этот яд–отраву и не потерпит вреда, тогда мы более не будем иметь права жить, но пусть христиане по приказанию твоего величества умертвят нас всех от мала до велика. Если же нет, то пусть твое величество казнит христиан». Это слово понравилось царю, и он, призвав патриарха, говорит ему с радостным и приятнейшим выражением лица: «О патриарх, поистине вчера мы видели преславные дела и явно узнали на деле, что самыми что ни на есть истинными являются те слова вашего Евангелия, которые гласят: “Имеющий веру с горчичное зерно скажет горе сей: «Сдвинься отсюда туда», — и она сдвинется”. Итак, в этом у нас нет ни малейшего сомнения. Но в вашем Евангелии еще написано и то, что имеющий веру даже если что смертоносное выпьет, не повредит ему. А потому мое величество вновь приказывает тебе, чтобы ты совершил и это — выпил перед нами яд, чтобы мы увидели, правдиво ли и в этом ваше Евангелие. Однако мы приказываем тебе отнюдь не осенять его крестным знамением. Если и в этом ваша вера окажется истинной, тогда, конечно, мое величество повелит по приговору казнить ваших противников иудеев, а вам воздать великие почести, как вам и обещаю».

Патриарх, услышав это, ничуть не изменился в лице, а со смиренным видом попросил царя вновь дать ему отсрочку в три дня, чтобы посоветоваться с христианами. Получив позволение царя, он ушел в патриархию и, призвав всех христиан, благословил их и говорит со слезами: «Возлюбленные в Господе чада, позавчера вы видели, как мы с верой молились Богу и Он нас услышал — случилось это страшное чудо: гора сдвинулась, наши противники были посрамлены, а наша святейшая вера признана всеми народами. И теперь давайте вновь поступим таким же образом: возложим на себя малый пост и будем молить Всевышнего Бога, потому что через три дня мне, смиренному, по приказанию царя предстоит выпить смертоносный яд. Но не печальтесь, дети мои, ибо я надеюсь на неложные уста Христа моего, сказавшие, что имеющий веру если даже что смертоносное выпьет, не повредит ему». После этих слов патриарха все тотчас приклонили головы и так пошли в храм Пресвятой Богородицы, где молились день и ночь с горячими слезами. На третий день, после Божественной литургии, патриарх в сопровождении христоименитого народа отправился к царю. Увидев патриарха, царь очень обрадовался и тотчас послал сказать всему народу. Когда все собрались, один из евреев принес яд в чаше и дал ее патриарху, чтобы тот выпил. Тогда патриарх перед всеми людьми взял эту чашу, полную сильнейшего и смертоносного яда. Царь же вновь говорит ему: «Твердо помни, ты не должен осенять крестным знамением ни чашу, ни себя самого».

Патриарх, преклонив голову, пообещал царю, что отнюдь не перекрестит ни чашу, ни себя самого. Однако, просвещенный Божественной благодатью, мудрейший патриарх изобретает одну удивительную хитрость, как про себя тайно благословить чашу, и спрашивает царя: «Итак, царь, откуда велишь мне пить? — и показывает правой рукой на чашу, — с этого края? Или с этого? Или с этого? Или с этого?» — и таким образом он благословил чашу, коснувшись ее с четырех сторон. Тогда царь говорит: «Пей откуда хочешь», — ведь ни царь и никто другой не понял, что патриарх осенил чашу знамением Животворящего Креста и уже благословил ее^[382].