Картина, представленная Евтихием, сильно отличается от принятых в науке представлений о последовательности событий византийско–иранской войны. Современные ученые опираются прежде всего на данные византийских хронистов начала IX в. — Феофана Исповедника, Константинопольского патриарха Никифора и др. Очевидно, что Евтихий не был знаком с этими источниками, что лишний раз демонстрирует степень культурной изоляции Христианского Востока от Византии в аббасидскую эпоху. В распоряжении египетского хрониста были лишь те греческие источники, которые возникли и циркулировали на Востоке до арабских завоеваний или в первые десятилетия после них. В публикуемом фрагменте летописи это, в частности, Житие Александрийского патриарха Иоанна Милостивого, составленное на греческом языке в VII в. и переведенное на арабский через сто или двести лет^[104].

В то же время Евтихий заимствовал ряд сведений, недоступных константинопольским хронистам. Он донес до нас обрывки утраченной исторической традиции Ирана, с которыми был знаком через арабские переводы сасанидской литературы (в первую очередь «Худай–намэ»), выполненные в VIII в. книжниками иранского происхождения. Сказочно–фантазийное мировосприятие авторов сасанидских и пост–сасанидских исторических сочинений было близко Евтихию, и он охотно включал их информацию в свое повествование о византийско–иранском противоборстве.

Наряду с этим Александрийский патриарх обращался к ближневосточным историческим преданиям христианского происхождения. Можно выделить следы некоего синайского источника (легенда о чудесно спасшемся сыне императора Маврикия, окончившем свои дни в Синайском монастыре)^[105]. Некоторые сведения о местоблюстителе Иерусалимского престола Модесте, приводимые у Евтихия, не имеют аналогов в других источниках и восходят, видимо, к местным палестинским преданиям. Рассказ Евтихия о разорении персами Иерусалима в 614 г., захвате ими христианских реликвий и пленении патриарха Захарии достаточно краток по сравнению с хрестоматийным повествованием об этих событиях, принадлежащим палестинскому монаху VII в. Антиоху Стратигу^[106], однако, похоже, не зависит от него. При этом Евтихий приводит подробности политической жизни Сирии и Палестины эпохи персидского владычества, не сохранившиеся в других источниках, как, например, историю о заговоре тирских иудеев. Обращает на себя внимание сильный антиеврейский настрой как летописи Евтихия, так и других христианских текстов, повествующих о временах персидского завоевания Палестины VII в.^[107] Ближневосточная историческая память надолго сохранила память об остроте и трагизме иудео–христианского конфликта, выплеснувшегося на поверхность в момент ослабления византийской государственности.

Значительную часть публикуемого перевода занимает повествование о событиях, связанных с византийскими императорами, — убийстве Маврикия, свержении Фоки, военных кампаниях Ираклия I. По своему характеру оно мало отличается от иранских исторических мифов из «Худай–намэ», но это явно не персидский, а провизантийский взгляд на происходившее. Можно предположить, что мы имеем дело с некоей ближневосточной фолк–хистори, сложившейся под впечатлением эпической фигуры императора Ираклия. Едва ли это предание сохранялось триста лет в устной форме. Скорее всего, Евтихий использовал какие–то более ранние квазиисторические тексты, имевшие хождение в мелькитской среде.

В последние годы в научной среде возобладала тенденция пересмотра устоявшихся представлений о событийном ряде византийско–иранской войны, в первую очередь об обстоятельствах и последствиях взятия Иерусалима персами в 614 г. Археологические изыскания, проведенные в Иерусалиме и его окрестностях, подтвердили массовое истребление христиан победителями (обнаружен целый ряд братских могил начала VII в.), однако опровергли мнение о тотальном разрушении храмов и монастырей, якобы повлекшем за собой упадок церковных структур в Палестине^[108]. Если какие–то храмы и были разрушены, то их восстановили почти сразу. По мнению ряда авторов, противоречия между данными археологии и письменными источниками, подчеркивающими разорение и осквернение христианских святынь иноверцами, объясняются задачами константинопольской имперской пропаганды, изображавшей противостояние с Сасанидами в категориях священной войны с силами мирового зла^[109]. Образ этого эсхатологического сражения света и тьмы, воплотившегося в личностях Ираклия и Хосрова, действительно стал одним из столпов византийского исторического мифа, пережившего саму империю^[110]. Однако предпринимаемый современными историками анализ византийской церковно–политической пропаганды не снимает задачу понять, что же в действительности происходило на Ближнем Востоке в годы персидского завоевания.

Евтихия, жившего и писавшего в изоляции от современной ему греческой историографической традиции, едва ли можно заподозрить в причастности к официозному имперскому мифотворчеству. При всей своей фольклорно–легендарной направленности хроника Александрийского патриарха представляет собой в значительной степени независимый источник, позволяющий как перепроверить сообщения византийских авторов, так и составить представление о восприятии прошлого в среде ближневосточных мелькитов.

Перевод^[111]

[Убийство Маврикия и воцарение Фоки]

У Маврикия, царя римлян, был слуга, которого он любил и выделял, по имени Феодор. Разгневавшись на него, царь сильно его ударил, а тот затаил на него злобу. И был военачальник по имени Фока, на которого царь Маврикий гневался. Сказал этот Фока Феодору, дав ему денег: «Найди способ убить Маврикия». И из–за своего гнева на Маврикия вошел слуга к нему ночью и убил его. И Фока завладел царством^[112].

Воцарился Фока над римлянами на восемь лет, и было это в пятнадцатый год царствования Хосрова, царя персов. И был Фока суров с детьми Маврикия, и убил их. Однако их кормилица взяла одного из сыновей Маврикия и спрятала его, а сама выдала своего сына, и тот был убит. А когда подрос этот юноша, то стал монахом на Синайской горе и умер там^[113].

[Взятие Иерусалима персами]

Услышал Хосров, сын Хормузда, что царь Маврикий и все его дети убиты, собрал своих приближенных и сказал им: «Непременно должен я воздать за кровь тестя моего и захватить взбунтовавшегося против него». Мария, дочь Маврикия^[114], тоже побуждала его к этому. Визири сказали Хосрову: «Мы уже говорили тебе, что не держат христиане завет, и нет у них ни веры, ни совести, но не слушал ты нас. Если бы был у них завет и вера, не убили бы они царя своего! Мы посоветуем царю, какое дело совершить с ними, чтобы сокрушить их сердца, подорвать их опору и явить суетность их веры. Есть у них храм во Святом граде, который они прославляют — пойди и разрушь его! И когда будет разрушен тот храм, ослабнет их могущество и рухнет их царство!»

Отправил Хосров одного их своих военачальников по имени Хурузейх(?) к Святому граду, чтобы разрушить его. А другого военачальника отправил он на Египет и Александрию, чтобы искать римлян и убивать их. Сам же царь выступил на Константинополь и осаждал его четырнадцать лет^[115].

Харуз пришел в Сирию, разорил ее и ограбил ее жителей. Он достиг Святого града и созвал иудеев из Тивериады, горы Самарийской, Назарета и окрестностей. Они пришли к нему и стали помогать персам разрушать церкви и убивать христиан.

Он взял Святой град и, обосновавшись в нем, разрушил церковь Гефсиманскую и церковь Элеонскую, по сию пору остающиеся в развалинах, разрушил церковь Константина, аль–Арканийун(?) и церковь Гроба Господня, и поджег он Святой Гроб и аль–Арканийун, и разрушил большую часть города. Иудеи вместе с персами перебили несчитанное множество христиан, и эти убитые лежат во Святом граде в месте, называемом Мамилла^[116].