В 1820–х гг. выходец из Бейрута ‘Абдаллах ибн Михаил Трэд переработал текст летописи, добавив ряд новых сюжетов, заимствованных у разных авторов. В середину бейрутской городской истории он включил отрывок из православной ливанской хроники 1780–х гг., повествующей о борьбе аккского паши Джаззара и ливанского эмира Йусуфа Шихаба^[70]. История Бейрута была продолжена описанием ближневосточной экспедиции Бонапарта и последних лет правления Ахмада–паши Джаззара (период 1798–1804 гг.)^[71]. Автор этого повествования — христианин, современник событий и, скорее всего, это не ‘Абдаллах Трад. Самому Тралу, по–видимому, принадлежит изложение церковной истории Бейрутской епархии и Антиохийского патриархата 1798–1813 гг.^[72] и, несомненно, описание последнего десятилетия, отраженного в хронике (1815–1824)^[73].

Строго говоря, Бейрутская летопись не закончилась 1824–м годом. Несколько продолжателей (Халиль Файйад, священник Илия Мжа‘ас) добавляли к ней свои записи вплоть до начала 90–х гг. XIX в. Средневековая традиция анналов оказалась на удивление долговечной^[74].

В арабской православной среде XIX в. возникали и новые жанры историографического творчества, такие как дневники и мемуары. Анонимное повествование о египетской оккупации Сирии 1830–х гг. «Исторические записки о сирийской кампании Ибрахима–паши» (Mudakkirаt tаrityyya ‘an hamlat Ibrahim bаsа ‘alа Süriya)^[75], скорее всего, написано православным, судя по особому вниманию автора к судьбам православной общины. Митрополит Хомса Афанасий ‘Аталла (1853–1923) оставил дневниковые записи о сирийской церковной жизни рубежа 80–х и 90–х гг. XIX в.^[76], в частности о греко–арабской борьбе за замещение Антиохийского патриаршего престола.

Эта борьба стала следствием пробуждения национального самосознания у народов восточнохристианского мира, формирования националистических идеологий в среде греков, балканских славян, румын, православных арабов^[77]. Подобные процессы сопровождались бурным историческим мифотворчеством, пересмотром прошлого своей общины с позиций национализма. Сочинения такого рода, стоявшие ближе к публицистике, чем к исторической науке, стали появляться у православных арабов в последние десятилетия XIX в. Поддержка российским обществом политических устремлений своих арабских единоверцев способствовала тому, что первые идеологические концепции православного арабского национализма были сформулированы на русском языке в среде арабской диаспоры в России, прежде всего в трудах преподавателя Лазаревского института, уроженца Дамаска Георгия Муркоса (1846–1911 )^[78].

Появление арабо–православной националистической историографии можно считать тем рубежом, где заканчивается средневековое по духу летописание и начинается современное историографическое творчество, вдохновленное европейскими концепциями истории и методологией европейской науки.

Средневековое летописание

Известие о разрушении церкви Март–Марйам (пер. с араб., предисл. и коммент. Панченко К. А.)

Повествование о разрушении дамасского кафедрального собора но имя Пресвятой Богородицы (Март–Марйам, или Марйамиййа: далее: «Известие»), одно из самых ранних произведений арабохристианской письменности, ждала удивительная судьба^[79]. Его сохранил для нас архидиакон Павел Алеппский, который в 1642 г. Нашел две рукописи этого сочинения (восходящие к общему протографу с утраченной концовкой) в книгохранилище Антиохийского патриархата в Дамаске. Автор «Известия» остается для нас анонимным^[80]. Рассказ о разрушении собора, видимо, произвел сильное впечатление на пятнадцатилетнего юношу, и он переписал его, а потом вместе с копиями других богословских и церковно–исторических текстов включил в состав объемистой рукописной книги (ныне ИВР РАН В 1220). Протограф, которым пользовался Павел, не дошел до наших дней — видимо, он сгорел вместе с архивом патриархии во время Дамасской резни 1860 г. Судьба рукописи В 1220 оказалась более счастливой. В начале XX в. она попала в руки Антиохийского патриарха Григория IV Хаддада, а в 1913 г. была подарена им императору Николаю II вместе с большой коллекцией арабо–христианских манускриптов, ставших впоследствии украшением собрания Азиатского музея (ныне ИВР РАН).

История этой коллекции достаточно хорошо известна благодаря мемуарам И. Ю. Крачковского^[81]. Он был первым, кто составил опись арабо–христианских рукописей, подаренных Антиохийским патриархом. Недостаток времени не позволил великому арабисту в полной мере оценить, с чем он имеет дело — перечисляя тексты сборника В 1220, И. Ю. Крачковский озаглавил повесть о разрушении Марйамиййи и предшествующий ей трактат о появлении этнонима «мелькиты» как «Два рассказа о церковных событиях в Дамаске»^[82]. В последующие годы тема арабо–христианских исследований в советской науке была практически закрыта, и рукописи Григория Хаддада десятилетиями оставались невостребованными. Позднейшие составители каталогов рукописных собраний бывшего Азиатского музея^[83] четко атрибутировали содержание В 1220, в частности историю о разрушении церкви Марйамиййа, и даже датировали описанные события 924 г., но никто не осознал того факта, что мы имеем дело с одним из первых литературных памятников православных арабов. Притом что сохранилось сравнительно небольшое количество оригинальных мелькитских сочинений IX–X вв. и каждое из них давно стало объектом пристального внимания ученых, «Известие» о разрушении Марйамиййи было введено в научный оборот только в самые недавние годы^[84].

Кафедральный собор православных христиан Дамаска за свою долгую историю пережил несколько разрушений. Любопытно отметить, что Павел Алеппский на полях своей копии «Известия» сделал выписки из средневековых хроник о первых трех из этих разорений. В 924 г. по городам Ближнего Востока прошла волна нападений на церкви, и Марйамиййа оказалась среди жертв этих погромов. В 1009 г. собор был разрушен по приказу фатимидского халифа альХакима, известного жестокими гонениями на иноверцев. В 1260 г., после поражения монголов под Айн–Джалутом, дамасские мусульмане выместили на церкви накопившуюся ненависть к христианам, приветствовавшим приход монгольских завоевателей. Последнее разорение Марйамиййи произошло в 1860 г., во время резни христиан в Дамаске, но эти события случились уже после Павла Алеппского.

Наиболее вероятно, что в «Известии» идет речь о первом в череде этих разрушений, погроме 924 г. Понять его исторический контекст можно из летописи Александрийского патриарха Евтихия, который между сентябрем 923 и октябрем 924 г. отмечает целую серию нападений на церкви в довольно ограниченном географическом ареале. Это была прибрежная Палестина (Рамла, Кесария, Аскалон), восток Дельты (Тиннис) и, наконец, Дамаск, где, помимо Марйамиййи, подверглись разгрому многие церкви и монастыри, как мелькитов, так и яковитов и несториан^[85].

Подобные эксцессы периодически повторялись и в последующие годы. В 937 г. отмечены нападения на церкви Иерусалима, в 940 г. — новое разрушение церкви в Аскалоне, а в 960–х гг. по Ближнему Востоку прокатилась целая волна погромов церквей и убийств патриархов^[86]. Мотивация этой последней полосы конфликтов вполне очевидна: ее спровоцировали успехи византийской реконкисты, резко усилившей межрелигиозную напряженность на Ближнем Востоке. Но относительно погромов 923–924 гг. никаких аналогичных внешних факторов не просматривается. То есть антихристианские выступления были вызваны не византийской угрозой, а какими–то внутренними причинами.

Впрочем, есть одно серьезное хронологическое противоречие между летописью Евтихия и данными «Известия». У Евтихия разрушение дамасских церквей датируется серединой раджаба 312 г. хиджры, то есть серединой октября 924 г. «Известие» же утверждает, что церковь была разрушена накануне Пасхи, в Великую Субботу, приходившуюся в тот год на 27 марта. Параллели между эпизодами Страстей Христовых и разрушением Март–Марйам настолько тщательно обыгрываются сказителем, что трудно усомниться в его датировке. Остается предположить описку у Евтихия.