5. Так, иной, вступая в спор, тут же стал бы клеветать на того, против кого он выступает, возводя на него хулу как на ненавистника и врага своего; я же, мой друг, напротив, считал, что Тианец был пожалуй что и мудрецом в делах человеческих, и даже хотел бы, насколько могу, придерживаться такого мнения о нем, и тебе, раз ты об этом спрашиваешь, охотно изложу собственное суждение. Сколь ни покажется странным чье-либо желание представить философом человека, который более не докучает многочисленными о нем историями, — не возражаю. Но если какой-нибудь Дамид Ассириец, или Филострат, или еще какой-то писатель или сочинитель речей возымеет смелость переходить границы и мыслить превыше философии, на словах защищая от обвинения в колдовстве, изображением же дел, более чем речами, наоборот, усугубляя вину сего мужа, обряжая его при этом, как в маску, в пифагорейский образ жизни, — тогда не будет у нас философа, а обнаружится, словно под львиной шкурой осел^[462], обыкновенный софист, собирающий подаяние по городам, и явится вместо философа — самый настоящий колдун.

6^[463]. Ты спрашиваешь, почему я говорю так и из чего исхожу? — так слушай. Пределы естества, определяющие начало, середину и конец существования всего^[464], а также для всех вещей меры и правила, благодаря которым созидается в совершенстве^[465] устройство и здание всего мира, посредством незыблемых законов и нерушимых связей^[466] установлены для соблюдения всемудрой воли всем управляющего Промысла. Стало быть, никто не в состоянии что-либо потеснить или изменить из порядка вещей, раз и навсегда установленных. Так, например, переступать божественный закон естественным установлением^[467] заповедано всякому, в ком существует некое дерзновеннейшее желание ступить в потусторонний мир. Так и рыба, обитающая в воде, вопреки природе не сможет жить на суше^[468], и существо, выросшее на суше, не погрузится в воду, приветствуя постоянное там пребывание. И не удержится в воздухе то из земных существ, которое, оторвавшись от земли, желает парить вместе с орлами, а орлы все же могут спуститься вниз, отяжелев на земле в своей силе, отказавшись от естественного предназначения крыльев, поскольку и это определено божественными законами — что существо, парящее над землей, может спуститься с высоты, и напротив, живущее внизу, на земле, не может подняться в воздух. Именно поэтому и смертный род людей, имеющих душу и тело, заключен в божественные пределы. Потому никто из живущих на земле никогда не сможет презреть свой образ жизни и, пребывая в теле, передвигаться по воздуху^[469], не понеся при этом наказания за безумие, и не сможет никто, вознесшись душою, окинуть мыслью недостижимое, не впав при этом в болезнь меланхолии^[470]. Разумно поступает тот, кто на земле носит тело посредством предназначенных для этого ног, душою же опирается на образование и философию и молит, чтобы некий помощник^[471] откуда-то свыше снизошел^[472] из небесных обителей и явился ему здесь учителем спасения. Хорошим примером между тем является то, что врачу полагается навещать больного, учителю — помогать ученику, приступающему к наукам^[473], и горнему, тому, кто в вышине, — снисходить к тем, кто внизу, а вовсе не наоборот. Именно потому ни один довод не восстает против того, чтобы божественная природа, будучи благодетельной, спасительной и прозревающей все сущее, когда-нибудь вступила в общение с людьми — это также согласуется с определением божественного Промысла: ибо Бог благ, согласно Платону, в благом же ни к чему нет никакой зависти^[474]. Стало быть, не только о телах, будучи благим, позаботится Тот, кто управляет мирозданием, но тем паче о душах, которых облагодетельствовал Он даром бессмертия и свободы выбора. Тех из них, что готовы воспринять^[475], Он щедро одарит лучами собственного света, будучи Господином мирового домостроительства и благодатных даров, коими наделяя Он оказывает благодеяние их природе;^[476] бывает так, что ближайших из окружающих Его посылает на спасение и помощь людям, и если кому-то из них посчастливится^[477], то такой человек, очистив свой разум и развеяв мглу смертности^[478], наречется воистину божественным, запечатлевая в душе образ великого Бога^[479]. Именно такой человек способен привести в движет весь род человеческий и более солнца осветить вселенную^[480], позволь и в грядущем узревать деяния вечного божества, представив не хуже чем создания из бездушной материи^[481], пример боговдохновенного естества. Именно так человеческая природа может вступить в общение со сверхчеловеческой; иным же способом нельзя преступить пределы, ни, имея тело бескрылым, жить жизнью птиц, ни, будучи человека заниматься делами духов.

7. Что же тогда, сочинитель, ты выставляешь перед нами Аполлония? Если и впрямь ты считаешь его божественным, — не просто философом, а прямо-таки сверхчеловеком, тогда сохраняй свое предположение на протяжении всей истории и предъяви мне деяния божества, шествующие и по сей день. Ибо не странно ли, что произведение плотников и строителей даже после смерти этих мастеров весьма долговременно существуют, запечатлевая для всех едва ли не бессмертную память об их создателях, — а божественная, стало быть, природа, просиявшая людям, угасает как нечто темное и кратковременное, не используя добродетель во веки вечные, оставаясь в одном только Дамиде, впрочем, пусть даже и еще в некоторых других, однако она не пользует при этом бесчисленное множество не только тех, при ком она проявилась, но и тех, кто жил позднее? Между тем именно так божественная природа сделала мудрецов прошлого своими ревнителями и наследниками, совершившими для людей поистине бессмертный подвиг добродетели. Если же ты приписываешь сему мужу смертную природу, смотри, чтобы не навлечь на себя обвинение в глупости, приписывая ей больше, чем следует.

8. Однако у нашего автора он тем не менее представлен человеке божественным, который от рождения принимает вид и обличие морского демона^[482]. «Ведь его беременной матери, говорит он, явился морской демон Протей»^[483], который, судя по тому, что сказано у Гомера, мог принимать различные образы;^[484] она же, нисколько не испугавшись спросила, кого она родит. Он ответил: «Меня». Когда же она спроси; «А кто ты?» — «Протей Египетский», — ответил он^[485]. Затем он изображает какой-то луг и лебедей, которые помогают женщине при родах^[486], — не обмолвившись при этом ни словом о том, откуда он это взял; ведь и в самом деле, не говорить же ему, что и об этом рассказал Дамид Ассириец. Однако чуть далее в своем повествовании он представляет Аполлония человеком не простым, а божественным, который говорит тому самому Дамиду такие слова: «Я, мой друг, понимаю и языки, не изучав ни единого», а также: «Не удивляйся, ведь я знаю и о чем молчат люди»^[487]. И еще он пишет, что Аполлоний почитался в храме Асклепия как божество, имел с детства некий врожденный дар предвидения и что с самого рождения и на протяжении всей нашей истории^[488] он, само собой, был могущественнее обыкновенного человека. Так, в случае, когда Аполлоний освободил себя из оков, писатель замечает: «Дамид говорит, что тогда впервые он с определенностью постиг природу Аполлония — в том, что она божественная и могущественнее человеческой: ведь не принося никаких жертв — ибо как это сделать в темнице, — не молясь и не произнося ни слова, он посмеялся над оковами»^[489]. И в конце он говорит, что его могила нигде на земле не найдена, что он прямо-таки вместе с телом вознесся на небо под звуки гимнов и плясок^[490]. Потому-то, само собой, будучи столь великим, «он пришел к любомудрию человеком более божественным, нежели Пифагор, Эмпедокл и Платон»^[491], говорит писатель.

9. Что ж, пусть, стало быть, среди богов значится сей человек, и прочь возражения против его врожденного и естественного понимания языков. Зачем же тогда автор водит его в школу к учителю и на того, кто не изучал ни единого языка, клевещет, будто бы он стал говорить по-аттически после усердных занятий, а не по естественной своей природе?^[492] Ведь упоминает же он о том, что Аполлоний, постепенно взрослея, проявлял способность к грамоте, силу памяти и усердие в занятиях, и язык у него был аттический^[493]. А также: «Когда он был в возрасте четырнадцати лет, отец привел его в Тарсы к учителю Эвтидему родом из Финикии, который был превосходным ритором и обучал этому искусству Аполлония, тот же во всем следовал учителю»^[494]. Затем: «Вместе с ним занимались философией платоники, ученики Хрисиппа и перипатетики; слушал он и беседы Эпикура, ибо не отказывал и им в серьезности; пифагорейцев же он отождествлял с некой неизреченной мудростью»^[495]. Вот сколько учился тот, кто, не изучав ни единого языка, благодаря божественной силе заранее постиг «даже то, о чем молчат люди»!