Представления о религиозной функции царя как спасителя своего народа прослеживаются с III тысячелетия до P. X., они были присущи и эллинистической политической философии (вспомним титул θωτήρ). Поэтому особого внимания заслуживает фраза о царе, который «спасает (nprq) народ, что под рукою его» (29, 9–10). Ведь корень PRQ (спасать, искупать) в позднейшей сирийской литературе в подавляющем большинстве случаев означает сотериологическую миссию Христа (особенно существительные parqā, parūqā, прилагательное paruqaya). Не исключено, что и в начале Ш века у него могли быть сильные религиозные коннотации. И все же у Псевдо-Мелитона, нам кажется, такого рода воззрения присутствуют лишь в «снятом» виде. Дело в том, что никакой сакрализации царской персоны в «Слове» нет, более того, завершающая фраза гласит, что даже если собеседник Псевдо-Мелитона исполнит все, что тот ему советует, Бог не почтит его больше, чем других праведников. С другой стороны, взгляды нашего автора в точности отражают основные характеристики месопотамского представления о царе, которые Г. Франкфорт формулирует следующим образом:

«Царство было чем-то происходящим не от людей, но приданным обществу богами; царь был смертный, сотворенный, чтобы нести сверхчеловеческое служение, которое боги могли в любое время отнять и вручить другому»;^[413] «Царь был смертным, на которого возложено тяжкое бремя руководства человечеством в его рабском состоянии»^[414].

В анализируемом отрывке встречается также мотив, довольно обычный для ранних апологетов, — о том, что истинная вера способствует миру и спокойствию в государстве. Однако и тут у Псевдо-Мелитона мы видим несколько иную трактовку — христианство благоприятствует миру и спокойствию в первую очередь потому, что гармонизирует отношения между царем и его подданными. Здесь тоже намечаются некоторые параллели с византийской имперской идеологией.

Еще один вопрос, который необходимо затронуть в этом исследовании, касается отношения автора «Слова» к Риму и римским императорам. Дело в том, что в тексте имеется фрагмент (частично он уже цитировался), который позволяет сделать довольно любопытные выводы. Приведем его теперь уже целиком:

«Вот и сейчас они почитают и поклоняются изображениям кесарей более, чем прежним [идолам]. Ибо от этих их прежних идолов налоги и подати идут кесарю. Поэтому убивают тех, кто презирает их и уменьшает доход кесаря» (24).

Интересно, что Псевдо-Мелитон говорит это в доказательство того, что идолы не суть боги. Но ведь для христиан Римской империи культ императоров был важнейшей составной частью язычества, и притом самой опасной, если не в смысле воздействия на умы, то, во всяком случае, как постоянная зона конфликтов с государством. Псевдо-Мелитон же воспринимает поклонение кесарям как нечто принципиально отличное от обожествления умерших царей, так что само по себе высокое положение культа императора доказывает, что прочие культы посвящены тоже не богам, а умершим людям. По-видимому, это объясняется тем, что автор «Слова» предполагает в своем собеседнике настолько высокое и отвлеченное понятие о Боге, что не допускает мысли, будто богом можно считать живого человека (тот же Г. Франкфорт, между прочим, убедительно доказывает, что в древней Месопотамии поклонение царским статуям вовсе не означало в собственном смысле обожествления царей^[415]). Так или иначе, использование подобной аргументации показывает, что реальная ситуация в Римской империи Псевдо-Мелитону была известна плохо. Особенно это видно из того, что преследования христиан (а именно последних, скорее всего, следует подразумевать под «презирающими идолов») обусловлены лишь тем, что они «уменьшают доход кесаря», между тем как главным обвинением против них в Римской империи был как раз отказ воздавать божеские почести императорским изображениям. Такая частичная осведомленность также свидетельствует о том, что произведение, приписанное Мелитону Сардскому, создавалось в одном из пограничных полунезависимых царств, но не на римской территории непосредственно.

Таким образом, в сочинении, называемом условно «Апологией» или «Словом» Псевдо-Мелитона, разработана довольно последовательная концепция, рассматривающая язычество в том числе как сознательный обман со стороны сильных мира сего, преследующих своекорыстные цели. В этом смысле, однако, идолопоклонство служит и фактором, укрепляющим власть земных царей (обожествление умерших правителей также можно связать с этими целями). Псевдо-Мелитон четко различает между теми, кто почитает языческих богов по неразумию и заблуждению — для них идолослужение есть только бессмысленная растрата их достояния, и теми, кто руководствуется скорее расчетом. Демонстрируя весьма трезвый и прагматический подход, неизвестный сирийский автор предлагает своему адресату — царю взамен утрачиваемых вместе с язычеством выгод те преимущества, которые может принести устроение царства на началах истинной религии. Это устроение основывается на ответственности царя и подданных перед Богом, в том числе и за соблюдение обязательств по отношению друг к другу. На царя возложена и особая миссия — стать зачинателем обращения своего народа. Несмотря на то, что ситуация, отразившаяся в «Слове», была характерна не для самой Римской империи, но для одного из пограничных царств (вероятнее всего, Осроены), идеи, содержащиеся в этом памятнике, очень важны как прообразы многих существенных черт христианской политической идеологии.

<22> ^[416] Слово Мелитона Философа пред Антонином Кесарем

И говорил он кесарю, да познает Бога, и показал ему путь истинный. И начал говорить так:

Мелитон сказал: нелегко сразу наставить на правый путь человека, который перед тем долгое время был во власти заблуждения. Но, может быть, это возможно. Ибо человек, немного обратившись от заблуждения, получает воспоминание об истине. Ибо подобно тому, как когда облака немного разойдутся, появляется чистое небо, так и когда человек обратится к Богу, сразу спадает с лица его мгла заблуждения, которая препятствовала ему видеть истину. Ибо заблуждения, как болезнь или сон, надолго овладевают теми, кто пребывает в них. Истина же пользуется словом как стрекалом, и оживляет дремлющих, и пробуждает их. И когда пробудятся, в истине созерцают, и размышляют, и слушают, и отличают то, что есть, от того, чего нет. Ибо есть люди, которые злодейство зовут добродетелью и так полагают, что праведность в том, чтобы заблуждаться вместе с большинством. Я же говорю: негодное это оправдание, что человек заблуждается вместе с большинством. Ибо если один согрешает, велик грех его — насколько же больший грех, когда согрешают многие?

Грех же этот, о котором я сказал, в том, что оставляет человек то, что воистину существует, и поклоняется тому, что поистине не существует. Есть же нечто, что истинно существует и называется Богом, и Он воистину существует, и все держится силой Его, и Он не сотворен в творении, и также не стал быть, но был от века и есть во веки веков. И Он неизменен, а все изменяется, и Его нельзя увидеть зрением, и разум не в силах постичь Его, и слово — объяснить Его. А любящие Его так именуют Его: <23> Отец и Бог истинный. И потому, если человек оставляет свет и говорит, что есть другой бог, то, согласно тому, что я говорил, он, вероятно, называет богом одно из творений. Ибо если человек зовет огонь богом, то это не бог, потому что это огонь, и если воду называет богом, то это не бог, потому что это вода, и если землю эту, по которой мы ступаем, или эти небеса, видимые нам, и если солнце и луну, и если одну на звезд, безостановочно бегущих по повелению, и по собственной воле не поступающих, и если золото и серебро назовет человек богами — не боги они, которыми мы пользуемся по нашему желанию. И древа эти, которые мы сжигаем, и камни, из которых строим, — как же они боги? Ибо вот, они для употребления человеческого. Как же не пребывают в великом грехе те, кто в речах своих заменяет великого Бога этими вещими, которые существуют по повелению, насколько существуют.