Таким образом, обвинения в почитании богатства есть разоблачение лицемерия определенной группы людей, для которых действительны не столько прочие побудительные причины к идолопоклонству (обожествление природы и умерших, бесовское наущение), сколько личная выгода. Более того, стремление этих людей к собственной корысти есть еще и одна из причин самого существования языческих культов: «а те из них, кто умен (hakkīmā), или ради выгоды (yutranā), или ради суетной славы, или ради власти над многими (āwhadviā d-sagyā'), и они поклоняются и побуждают неразумных поклоняться бесчувственным [идолам]» (24). Итак, мы имеем разделение всех идолопоклонников на «умных» (они же «богатые») и «неразумных» (hasīrī lebbā). Необходимо теперь рассмотреть, кто же относится к первой категории. Очевидно, что чисто имущественные различия — еще не все, так как, чтобы извлекать прибыль из язычества, необходимо обладать и властью («суетная слава» или «власть над многими»). И действительно, основной акцент Псевдо-Мелитон делает на том, что люди склонны обожествлять именно своих властителей, — даже то место из пророчеств Сивиллы, которое он цитирует, перетолковано в этом направлении (24)»^[409]. Но есть в тексте «Слова» и еще более красноречивые свидетельства: «ибо вот и сейчас они почитают изображения кесаря более, чем прежние. Ибо от этих их прежних богов также и подати и налоги идут кесарю как тому, кто больше их, и сколько дают почитатели в казну других царей, [установлено] по местам» (24). Это значит, что все, что говорилось о «богатых» и «умных», применимо прежде всего к адресату «Слова», если принять мнение, что он все-таки царь. Получается, следовательно, что языческие культы выступают как моральная, а также и материальная опора государственной, царской власти. Именно поэтому Псевдо-Мелитон считает нужным пояснить, что «когда ты, оставив то, что видимо и тленно, будешь предстоять вовеки перед Ним, имея жизнь и знание, и твои дела будут тебе богатством неисчерпаемым и долей (naksā) без недостатка» (26). Автор «Слова» тем самым противопоставляет истинное богатство тому ложному и преходящему, которое его собеседник получает через посредство языческих культов.

Но у Псевдо-Мелитона есть и более прагматические аргументы. Он вовсе не осуждает земные блага сами по себе. В одном из приведенных контекстов прямо говорится, что богатство дается Богом. Доказывая, что следует не во всем подражать предкам, но исправлять то, что у них было плохо, Псевдо-Мелитон пользуется следующим доводом: «Разве те, кому отцы их оставили нищету, не стремятся разбогатеть? А те, кого родители не воспитывали, хотят получить воспитание и выучиться тому, чего не знали отцы их» (30). Получается, что богатство для автора «Слова» безусловно предпочтительнее бедности. В его сочинении прослеживается мысль, что идолопоклонство приводит к бессмысленной растрате материальных ценностей. «Восстань от среды тех, кто отдает пропитание (sībratā) свое в пищу огню и приносит одежды свои идолам"(28). Напротив, одно из преимуществ религии истинного Бога заключается в том, что «Он ничего не просит у тебя — Он ни в чем не нуждается» (26,.9-т 10). При этом явно имеются в виду именно вещественные приношения. Такой несколько приземленный подход вообще характерен для «Слова» и стремление его автора осмысливать даже богословские вопросы в социальном плане делает произведение исключительно ценным для наших целей.

Важно отметить и, то что Псевдо — Мелитон проповедуя свою веру, постоянно помнит о выводах, которые должен: сделать его адресат — правитель. Так, он не забывает указать, что идолы не могут даровать победы в войне, поскольку в случае поражения их самих захватывает враг(28). Стало быть предполагается, что Бог может оказывать царю, по его молитве, и помощь в войне. Вообще обращение в новую веру воспринимается Псевдо-Мелитоном не только как перемена внутренних убеждений, но и прежде всего, как принятие другого образа поведения (‘emura bts’ –28,9; madberō šapīr-28,20)

Каковы же представления автора «Слова» о месте и функциях христианского правителя, позволившие Ф. Дворнику уподобить памятник средневековому княжескому зерцалу?^[410] По счастью, свои мысли Псевдо-Мелитон излагает в довольно компактном отрывке, который» прежде чем интерпретировать его целесообразно привести целиком: «Но может быть, тот, кто есть царь, скажет: «я не могу вести себя хорошо, потому что я царь. Мне подобает творить волю многих (‘abd sbīnā lsagyā)Тот кто говорит так, поистине заслуживает осмеяния. Ибо почему царь не может быть зачинателем всех благ и убедить народ послушаться его, чтобы жить в чистоте и познавать Бога в истине? И он даст им в себе самом пример для всех, добрых дел, ибо так приличиствует ему. Ведь нелепо, чтобы царь, живя дурно, судил бы и осуждал преступников. Я же думаю так: вот как царство могло бы управляться в мире. Когда царь будет знать Бога истинного, и будет бояться перед ним согрешать против людей, подвластных ему и будет судить по правде, как человек, знающий, что и он будет судим Богом, — тогда и те кто под рукою его не будут согрешать друг против друга. И этим знанием Бога и страхом Его всякое зло будет удалено от царства. Ибо если царь не будет согрешать против тех кто над рукою его, и они не будут согрешать друг против друга, то понятное дело вся страна будет жить в спокойствии, и будут там многие блага, потому что имя Божие прославляемо будет через них. Ибо вот благо больше этого — что царь спасает подданных своих от заблуждения и тем угождает Богу» (28-29).

Анализируя этот текст, следует обратить внимание, что тема «воли многих», и зависимости от нее царя появляется у Мелитона не единожды. С нее практически начинается «Слово»: «и считают, что праведность в том, чтобы заблуждаться вместе с большинством (букв, «многими», sagyā)» (22). И несколько ниже: «чтобы не было извинения тем, кто из стыда перед многими заблуждаются вместе с ними Ибо тем, кто стыдится жить, придется (ānanqā) умереть» (23). Но только в приведенном фрагменте становится ясно, что, собственно, имеется в виду. Автор «Слова» имеет дело с ситуацией, когда правитель в определенной мере зависим от своих подданных и ответствен перед ними. Однако в интересах проповеди эту зависимость нужно снять, так как она не дает возможности царю стать «зачинателем всех благ» для своего народа. Чем же в этом случае обеспечивается, по мысли Псевдо-Мелитона, выполнение монархической властью своих обязательств перед подданными («не согрешать против людей, подвластных ему»)? Ответ очевиден: царь отвечает за свои действия перед Богом и будет за них судим. В этих взглядах намечена тенденция к выработке религиозной санкции царской власти уже в пределах христианства. Значение этого факта трудно переоценить, если вспомнить, что данное сочинение создавалось в то время, когда ни греческие, ни латинские христианские писатели не могли и мечтать о том, чтобы во главе государства стал их единоверец. В Сирии, а точнее в Эдессе, положение было несколько иным (об этом еще будет сказано).

Конечно, о сколько-нибудь артикулированной «политической ортодоксии», о чем-то подобном византийской императорской идеологии, какой мы ее знаем уже с IV века, здесь говорить не приходится. Отсутствуют прежде всего такие важные элементы, как представление о божественном происхождении царской власти (как института и применительно к каждому отдельному государю), а также об ответственности правителя перед Богом за свой народ (т. е. за его правоверие). Тем не менее неизвестный сирийский автор делает огромный шаг в направлении, которое затем приведет к Евсевию Кесарийскому с его известной доктриной христианской империи. Шаг этот заключается в следующем.

Индивидуальное обращение человека, которого он увещевает, не является для Псевдо-Мелитона конечной целью. Через посредство своего царя весь народ должен быть приведен к истинной вере. Насколько нам известно, это первый случай появления в христианской литературе идеи, которой суждено было столь великолепное будущее — от Трдата до св. равноапостольного князя Владимира. Свидетельство Псевдо-Мелитона может послужить немалым подспорьем тому, кто хочет понять, что же имел в виду Евсевий, называя Константина έπίσκοπος, των έκτος. Анализ текста «Слова» показывает, что концепция эта для автора не случайна и не обусловлена простым воздействием внешних факторов, но весьма прочно коренится в его социальных воззрениях. Как было уже показано, Псевдо-Мелитон считает, что в обществе существуют два рода людей, один из которых направляет другой. Применительно к языческим культам он рассматривал отрицательные стороны такого положения (когда власть имущие поддерживают в простых людях идолопоклоннические заблуждения с тем, чтобы извлечь для себя материальную выгоду), а здесь разворачивает его положительные потенции. Вряд ли можно считать случайным, что схожие представления обнаруживаются и у современника Псевдо-Мелитона — Бардесана. В «Книге законов стран» говорится о мудрых царях-законодателях, изменяющих в лучшую сторону обычаи целых народов. Вот одно из высказываний Бардесана: «Тот, кто властвует над самим собою, повинуется закону, который положен для него другим, который тоже обладает властью над собою»^[411]. Однако нужно признать, что в Псевдо-Мелитоновом «Слове» те же мысли относительно роли царя в избрании народом веры и образа жизни высказаны с гораздо большей четкостью. И если принять предположение, что сочинение это действительно писалось для Абгара VIII, придется признать, что правление этого монарха (о котором до сих пор спорят, был ли он христианином, сочувствующим христианству или иудействующим^[412]), дало сильный толчок христианской политической мысли, предвосхитивший многое из того, что вышло на поверхность лишь столетие спустя (сюда же можно отнести и возникновение легенды об Абгаре, которая дошла до нас в редакции конца IV — начала V в.). Вместе с тем следует заметить, что почва для появления подобных взглядов была на Ближнем Востоке весьма благоприятной.