1. Место и время возникновения.

2. Адресат произведения.

3. Религиозная принадлежность автора.

4. Оригинальный язык.

5. Авторство.

1. По первому вопросу разногласий практически нет. Тесное знакомство автора «Слова» с локальными традициями Эдессы и в особенности Маббуга (Иераполя) указывает именно на этот регион^[401]. Время — по видимому, рубеж II и III веков, хотя Т. Ульбрих делает попытку сузить датировку до 202 — 206 или даже до 203 — 204 годов^[402].

2. Относительно адресата можно с уверенностью утверждать, что он, во-первых, царствующая особа (см. особенно с. 28 — 29), а во-вторых, безусловно, не римский император (ср. с. 24). В сочетании с предыдущими данными это наводит на мысль о правителе одного из полунезависимых царств в буферной зоне между Римом и Парфией. Естественно, первое, что приходит в голову, — отождествить адресата «Слова» с Абгаром VIII, царем Осроены, — тем самым, который, по преданию, обратился в христианство и о котором существует обширная легендарная литература^[403]. Так и поступает Т. Ульбрих^[404]. Однако гипотеза эта, кроме общих соображений, ничем, в сущности, не подкреплена.

3. Был ли автор христианином? Несмотря на то, что положительный ответ дается обычно с большой уверенностью, указания, которые имеются в тексте, довольно скудны. Так, на с. 26 сказано: «Кто же Бог Сей, Который истина и Слово Его истина? Если человек поклоняется чему-то рукотворному, то он поклоняется не истине и не слову истины (wa āph lā 1-meltā d-šrara). Meltā, наряду с petgama может быть соответствием для греческого λόγος в значении «Слово Божие». Но это место допускает и иные толкования. Наиболее же весомым свидетельством в пользу того, что «Слово» написано христианином, может служить следующая фраза: «Ныне же, когда слышен глас по всей земле, что есть Бог истинный, и каждому дано око, чтобы видеть» (23). В контексте резко выражено противопоставление старого и нового состояния, что позволяет считать автора приверженцем именно новой религии. В то же время, если исходить из посылки, что Псевдо-Мелитон все-таки христианин, то доктринальный анализ показывает, что он не иудео-христианин и не гностик, а придерживается вполне ортодоксальных взглядов^[405]. Между прочим, сама эта неявность христианской тенденции (ни разу не упоминается, например, Христос, крещение и многое другое) свидетельствует о том, что обращение к царю — не литературная фикция, потому что только в таком случае христианину имело смысл облекать свои увещевания в столь обобщенную форму, чтобы не оттолкнуть правителя, который мог симпатизировать иудаизму (такие примеры известны, и даже Абгара VIII некоторые считают иудействующим^[406]).

4. Мнение, что оригинальным языком «Слова» был сирийский, практически общепринято.

5. Авторская принадлежность «Словам — наиболее темная й трудно разрешимая проблема. Как надписание, так и вводная ремарка «сказал Мелитон», вероятно, тексту не принадлежат^[407] Они не согласованы даже между собой (надписание кончается словами «и начал говорить так:», которые лишают смысла какие бы то ни было промежуточные ремарки). Заключительный же абзац, в котором есть обращение «О Антонин кесарь» ('ntwnys, в надписании 'ntwnyftws); в таком случае придется считать подложным либо интерполированным (что вероятнее). Авторство настоящего Мелитона Сардского даже не рассматривается, так как его известные сочинения совершенно не похожи на это, а кроме того, маловероятно, чтобы он мог знать такие подробности о культах Маббуга и Эдессы (неговоря уже о том, что по-сирийски Мелитон, насколько известно, не писал). Т. Ульбрих пошел по наиболее легкому пути в установлении авторства раз отождествив адресата «Слова» с Абгаром, он приписал памятник Бардесану — единственному известному христианскому писателю при дворе этого царя, уроженцу Иераполя. Эту гипотезу, однако, без труда опроверг Ф. Гаазе, выдвинув против нее три возражения:^[408] во-первых, Псевдо-Мелитон учит о телесном воскресении, тогда как Бардесан его отрицал; во-вторых, общая богословская концепция не согласуется to взглядами Бардесана; в-третьих, грубый и резкий тон произведения не вяжется с обликом утонченного царедворца. Неубедительно́ и предположение Т. Ульбриха, будто «Слово Псевдо-Мелитона» есть запись прения между христианином и язычником при дворе Абгара, учитывая, что вводная ремарка явно не подлинна, а в тексте имеются прямые указании на письменный характер произведений (с. 25; 23; cp.: с. 24, 15). Однако вполне справедливо мнение того же ученого, что "Слово» (напомним, что обычно оно называется «апологией») в действительности вовсе не апология, a Bekehrungsversuch, то есть протрептик. Это, кстати, еще один серьезный довод против того, чтобы считать адресатом римского императора.

Таким образом, коротко результаты исследований можно изложить так: данный памятник представляет собой произведение протрептического жанра, написанное по-сирийски в самом начале III века в Восточной Сирии неизвестным христианским автором, жителем или уроженцем Иераполя, и адресованное кому-то из местных династов, скорее всего Абгару VIII Эдесскому.

Необходимо отметить, что в уже имеющихся работах без внимания и интерпретации оставлен один немаловажный аспект мировоззрения раннесирийского автора, а именно его социально-политические воззрения. Между тем, у них есть ярко выраженные характерные особенности, представляющие исключительный интерес для истории христианской политической мысли. Этот пробел и призвана восполнить данная статья.

Более всего своеобразие Псевдо-Мелитона проявляется в его взглядах на происхождение и сущность язычества. Сама по себе эта тема, подробно разрабатывавшаяся в раннехристианской литературе, вряд ли заслуживала бы здесь отдельного разговора, если бы не та оригинальная трактовка, которую она получает в «Слове».

Основные представления о природе язычества содержатся еще в библейской книге «Премудрости Соломоновой» и сводятся к следующему: язычество есть обожествление либо сил природы (Прем 13: 2), либо умерших или царей (Прем 14: 15 – 17). К этому впоследствии добавилось еще и то мнение, что языческие культы учреждались по наущению бесов, заставлявших людей почитать себя. Все эти моменты можно без труда обнаружить и у Псевдо-Мелитона. «Если кто называет огонь богом, то это не бог, потому что это огонь, и если воду, землю, небо, или солнце и луну, или одну из звезд» (23) (перечень во многом похож на соответствующее место из «Премудрости»: «почитали за богов или огонь, или ветер, или движущийся воздух, или звездный круг, или бурную воду, или небесные светила» (Прем 13: 2). Далее, «они поклоняются изображениям умерших царей» (24) и «ты пресмыкаешься на земле перед бесами и призраками (lanlata)» (27).

Однако, если внимательно присмотреться, обнаруживается, что Псевдо-Мелитон подходит к язычникам не с одной общей меркой. Уже в самом начале (23: 7 — 8) он выделяет как ложных богов золото и серебро, а затем говорит: «Люди, взыскуя Бога, преткнулись о камни и деревья, а те из них, кто богат, преткнулись о золото и серебро» (23: 15 — 16). Упоминание золота и серебра в данных контекстах можно истолковать так, что речь идет только о материале дли изготовления идолов. Но другие фрагменты показывают, что тут есть и иной, более глубокий смысл: «и не понимают они, когда дают золото художникам, чтобы те сделали им бога, и дают им деньги на украшение и убранство, и переносят свое богатство с одного места на другое, и почитают его. А какая может быть большая мерзость ('nūtā), чем когда человек поклоняется своему богатству и оставляет Того, Кто дал ему богатство?"(26). Эта мысль настолько важна для автора, что он повторяет ее еще раз на протяжении довольно небольшого (всего 9 печатных страниц) произведения: «И золото взвешивают, [чтобы узнать], сколько оно весит. И когда ты выделаешь его ('avatīhy), зачем ты взвешиваешь его? Посему ты любишь золото, а не Бога» (29). Итак, для некоторых («тех, кто богат») предметом почитания являются деньги, корысть. Разумеется, Псевдо-Мелитон не утверждает, что язычество и в своей внешней форме есть просто культ денег. Он говорит: «они не поклоняются веществу золота и серебра, пока художники не изваяют их и тогда поклоняются им» (25).