Он говорит дальше, и каждое его слово пробивается словно камень, брошенный в стеклянную стену, что я выстроила внутри. Он говорит о слепоте, о долге, о мести. Он называет вещи своими именами: инструмент, ключ, оружие. И в этом нет больше манипуляции. Это горькая, унизительная правда, которую он наконец признал.

Но самое страшное – это его последние слова. Предупреждение. Они забрали мою мать.

В груди что-то обрывается, и мир на секунду уплывает. Мама. Моя тихая, испуганная мама, которая всю жизнь пряталась от правды. Они пришли за ней. Из-за меня. Из-за силы, которую он во мне разбудил.

И он, мой мучитель и тюремщик, стоит здесь и предлагает свою помощь. Не как Владыка, а как… кто? Союзник?

Я поднимаюсь. Ноги подкашиваются, но я выпрямляюсь. Подхожу к нему. В нём читается готовность принять любой мой приговор. Будь то удар, проклятие или изгнание.

Вместо этого я поднимаю руку и медленно, почти нерешительно, касаюсь его щеки. Кожа под пальцами холодная, но живая. Он вздрагивает, будто от ожога. Его веки смыкаются на секунду, и он с силой выдыхает, будто только сейчас позволил себе впустить в лёгкие кислород.

Лёд внутри тает, сменяясь тяжёлой, изматывающей жалостью. Не к нему. К нам обоим.

— Останься, — кое-как выговариваю я сквозь сдерживаемые слёзы.

Его рука накрывает мою, прижимает её к своей щеке крепче. Это похоже на жест утопающего, ухватившегося за соломинку.

Мы сидим на том же диване, в полумраке гостиной. Между нами больше нет дистанции. Наши бёдра соприкасаются, и от этого простого прикосновения по коже бегут мурашки.

— Я боялся, — начинает он, и его голос, всегда такой уверенный, теперь тихий и разбитый. Он смотрит не на меня, а в стену, словно разговаривает сам с собой. — Не провала. Не смерти. Я боялся пустоты, которая останется после. Ты была… непредсказуемой переменной. Проникла в каждую щель в моей броне. Твоё упрямство, твоя ярость… они не вписывались в расчёты. Ты сломала не только мой план. Ты сломала меня. И я не знаю, кто я теперь без этой цели.

Я слушаю и понимаю, что он говорит то, что я сама боялась признать.

— Ты был единственным, — шепчу, заставляя себя быть честной. Сейчас, в этой тишине, ложь кажется самым страшным преступлением. — Кто видел меня не удобной, не слабой. Не той, кем я старалась казаться для всех. Ты видел мою ярость. И ты… ты разбудил во мне это. Эту… тьму. Эту силу. Я боюсь её. Боюсь того, что могу сделать. Но… — делаю глубокий вдох, — она часть меня. И ты тоже. Как бы я ни старалась это отрицать.

Он поворачивает голову, и я осознаю всю его боль. Он всё понимает. Он слышит каждое моё слово.

— Мы монстры, Мири. Оба. Рождённые болью и предательством. Нам не место здесь, среди Светлых.

— Тогда, может быть, — говорю я, — нам место друг с другом.

— Я хочу прикоснуться к тебе, — говорит он тихо, и это больше не приказ, а просьба. Самая искренняя, какую я от него слышала.

Сердце замирает, потом начинает биться чаще. Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Его пальцы, длинные и удивительно ловкие, медленно, давая мне время отпрянуть, дотрагиваются до линии моего лица. Они холодные, но кожа под ними тут же вспыхивает. Он проводит кончиками пальцев по щеке, к виску, погружая руку в мои волосы.

— Я не буду причинять тебе боль, — шепчет он, его губы в сантиметре от моих. — Не сегодня. Я хочу, чтобы ты позволила мне любить тебя.

Его слова растапливают последние остатки льда внутри. Я закрываю глаза и отвечаю на его нерешительный поцелуй. Он мягкий, почти робкий. Совсем не такой, как прежде.

— Покажи мне, — выдыхаю я ему в губы. — Покажи мне, каким ты можешь быть.

Он углубляется в поцелуй, его язык осторожно касается моего, и я чувствую, как всё моё тело отзывается на это прикосновение долгожданной дрожью. Его руки скользят к застёжке моего платья, которое я успела сменить, когда вернулась в свою квартиру.

— Можно? — Он снова спрашивает разрешения.

— Да, — моё дыхание сбивается. — Да, Нортан.

Он расстёгивает молнию, и ткань с шелестом спадает с моих плеч. Прохладный воздух касается обнажённой кожи, но мне не холодно. Я горю изнутри. Его взгляд, тяжёлый и полный нескрываемого благоговения, скользит по мне.

— Ты прекрасна, — говорит он, и в его голосе нет привычной насмешки или превосходства. Только искреннее изумление. — Как заря после долгой ночи.

Он снимает свою рубашку, и я смотрю на его тело. На эти шрамы, эти сильные мышцы, эту историю боли, высеченную на его коже. Я нахожу его идеальным.

— И ты, — шепчу я. — Ты… настоящий.

Он ловит мою руку и прижимает её к своей груди, к бешено колотящемуся сердцу.

— Только с тобой, — признаётся он. — Только для тебя.

Он укладывает меня на мягкую ткань дивана, его тело покрывает моё, и это самая желанная опора. Нортан целует меня снова, и его губы опускаются ниже… на шею, ключицы, грудь. Владыка задерживается на каждом сантиметре, словно желая запомнить её вкус.

— Я так долго боялся это признать, — его голос гудит низкой вибрацией у моего живота.

— А теперь? — С трудом выдыхаю я, когда его губы находят чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра.

— Теперь я понимаю, — он поднимается обратно ко мне, и в его глазах пляшут серебряные искры, — что это было началом. Началом конца всего, что я знал. И началом чего-то нового.

И вот наконец-то Повелитель тьмы медленно, неотрывно глядя мне в глаза, входит в меня. Мы оба стонем, когда он заполняет меня полностью. Боль есть, но она притуплённая, почти целительная, смешанная с нарастающим удовольствием.

— Мири…

— Я здесь, — отвечаю я, обвивая его ногами, притягивая глубже. — Я с тобой.

Он начинает двигаться. Ритм задан не яростью, а первобытной, печальной нежностью.

— Ты видишь? — Он хрипит, его лоб прижат к моему. — Мы подходим друг другу. Как никто и ничто в этом мире. Есть ты и я. И больше ничего.

Я не могу ответить, могу только кивать, впиваясь пальцами в его спину. Ощущения нарастают, волна поднимается из самых глубин моего существа, смывая остатки страха и гнева.

— Держись за меня, — просит он, и его голос срывается. — Не отпускай.

— Никогда, — выдыхаю я, и это звучит как клятва.

Волна накрывает меня, тихая и бездонная. Моё тело содрогается в немом крике, и я чувствую, как он кончает внутри меня, с рыком, в котором смешались боль, освобождение и отчаянная радость.

Он не двигается, тяжело дыша, его лицо скрыто в изгибе моей шеи. Я чувствую, как по моей щеке скатывается влажная и горячая слеза.

Мы лежим так, сплетённые, пока наши сердца не перестают выбивать бешеную дробь и не начинают биться в унисон. Он медленно выходит, но тут же притягивает к себе, укрывая в своих тёплых объятиях.

В тишине, под звуки нашего успокаивающегося дыхания, я шепчу в темноту:

— Я ненавижу тебя, — слова льются словно давно ждали своего часа. — Я ненавижу тебя за каждую цепь, за каждую ложь, за ту боль, что ты мне причинил.

Он не шевелится, только его пальцы чуть сжимаются на моей коже.

— Но я не могу представить себе будущего без тебя, — выдыхаю я, и это признание страшнее любого проклятия. Потому что это правда.

Он молча притягивает меня к себе ещё ближе, и его губы касаются моей макушки. Этот поцелуй олицетворяет собой печать. На наше общее проклятие. А наше общее спасение.

И впервые за долгое время, я чувствую странное, хрупкое спокойствие.

— Мы не можем здесь оставаться, — его голос, тихий и хриплый. Он подтверждает печальный факт.

Я знаю, что он прав. Эта квартира – призрак, мавзолей моей прошлой жизни. Здесь меня найдут. Здесь найдутнас.

— Куда же мы…? — Спрашиваю я, не открывая глаз.

— У меня есть место. Другое. Инквизиция о нём не знает. — Он медленно отрывается от меня, и холодок тут же касается моей кожи, где только что было его тепло. Его пальцы бережно отводят прядь волос с моего лица. — Но мне нужна твоя вера, Мири. Полная и безоговорочная. Как тогда в святилище, но… по другой причине.