— НЕТ! — Он внезапно кричит, и этот звук грохочет в тишине маленькой прихожей. Он впадает в истерику, которую я так часто видела, когда он не получал своего. — Я не уйду! Ты моя! Мы всё исправим! Я не позволю этому выродку…

Он не успевает договорить. Я делаю шаг вперёд. Всего один. Не поднимаю руки, не кричу. Я просто смотрю на него. Во весь рост. И позволяю ему увидеть в моих глазах ту тьму, что копилась все эти недели. Ту холодную, бездонную пустоту, в которой утонули его жалкие претензии.

Он замирает. Его рот приоткрыт, но сказать ничего не может. Он видит. Наконец-то видит не ту девушку, которую мог бы вернуть, а нечто иное. Нечто, что заставляет животный страх на секунду затмить его гнев.

— Ты… ты стала другой, — выдыхает он, и в его голосе слышится уже не обида, а настоящий, леденящий ужас. — Холодной. Жёсткой. Злой.

Эти слова обжигают моё нутро. Потому что он прав. Та Мири, которую он знал, которая терпела его безразличие, которая верила в любовь и дружбу, которая пекла пироги и плакала над глупыми романами – мертва. Её больше нет. Осталось только это холодное, пустынное место, наполненное тенями, болью и отголосками чужих смертей.

Я молча отступаю от двери, освобождая ему проход. Я больше не смотрю на него. Лишь впиваюсь взглядом в стену, видя в ней рой теней, что шепчутся у меня за спиной.

Он стоит ещё несколько секунд. Я слышу, как он тяжело дышит, как его сжатые кулаки белеют. Потом он издаёт какой-то сдавленный, хриплый звук – не то рык, не то всхлип. Через мгновение доносится плевок, влажный и противный, шлёпающийся на пол перед моими ногами.

— Ты мне противна, — сипит он. — Чудище.

Он грубо толкает меня плечом, проходя к выходу. Удар несильный, но от него я пошатываюсь. Дверь закрывается с демонстративным громким хлопком.

Я остаюсь одна. В своей старой квартире. В средоточии своей прошлой, скучной, безопасной жизни. Но все призраки, которые обитали здесь, мертвы. И я мертва для них.

Я медленно скольжу по стене на пол, обхватываю колени руками и закрываю глаза. И наконец-то позволяю тьме поглотить себя целиком.

Глава 42

Лина

Белый мрамор Пантеона Света слепит глаза. Он отражается в начищенных до зеркального блеска пряжках ремней, в слезах на щеках старух, и в холодных, как сталь, взглядах инквизиторов. Воздух густой и тяжёлый. Он пахнет воском, лилиями и скрытым напряжением. Тысяча людей замерла в почтительном молчании, и я одна из них.

Я стою в первом ряду, вытянувшись по стойке «смирно». Мой новый мундир, сшитый наспех, давит на плечи. Он куда тяжелее старого. Словно в подкладку вшили свинец. Прямо передо мной, на возвышении из того же ослепительно-белого камня, стоит гроб. Он закрыт. Крышка из тёмного полированного дерева кажется инородным телом в этой вычурной белизне. Внутри мой отец.

Я не плачу. Я впиваюсь ногтями в ладони, чувствуя, как остро они вонзаются в кожу. Боль – это якорь. Она не даёт мне уплыть, сломаться, разреветься тут же, на глазах у высшей знати Вельдиса и всей верхушки Инквизиции. Слёзы – это роскошь. Слабость. А слабость убила его. Моя слабость. Моя наивная вера в то, что Мири нужно спасти.

Моя мать, Джорджина Рейнхарт, стоит рядом. Её поза точная копия моей. Прямая спина, поднятый подбородок, руки, сцепленные за спиной. Но если я лишь пытаюсь изображать сталь, то она её воплощение. Её чёрное траурное платье выглядит не символом скорби, а боевым облачением.

Наступает мамина очередь говорить. Она подходит к магическому усилителю, и её голос, холодный и отточенный, разносится под сводами, не оставляя места для сомнений или жалости.

— Мы собрались здесь не для того, чтобы оплакивать, — начинает она, и слова падают, как удары молота по наковальне. — Мы собрались, чтобы подтвердить свою верность. Верность делу, которому Маркус Рейнхарт отдал свою жизнь. Он пал не в честном бою. Он пал от руки самого гнусного, самого подлого предательства.

Я чувствую, как сжимаются желудки у всех присутствующих. Воздух становится ещё гуще.

— Его убила та, кого он считал слабой. Заблудшей. Жертвой. — Голос матери наливается презрением. — Но слабость, возведённая в абсолют, рождает чудовищ. И эти чудовища, вскормлённые Тьмой, должны быть уничтожены. Мы не будем скорбеть. Мы будем мстить. Его смерть не будет напрасной. Она станет тем очищающим пламенем, в котором возродится истинная мощь Света! Его кровь станет топливом для нашего правосудия!

Она не говорит о том, каким он был отцом. Не говорит о его улыбке, о редких моментах, когда он хвалил меня. Только долг. Только месть. И я ловлю себя на том, что думаю точно так же. Потому что иначе сойду с ума. Церемония заканчивается. Гроб медленно опускается в пол, и белый мрамор смыкается над ним, не оставляя и следа. Люди начинают расходиться, бросая на меня взгляды, полные жалости, любопытства, а где-то в глубине - расчёта. Я новая пешка на их шахматной доске. Или уже ферзь?

Кабинет отца. Теперь мой. Я захожу внутрь и впервые за день позволяю плечам опуститься. Здесь пахнет им. Дубом его стола, кожей кресел, лёгким ароматом табака, который он никогда не курил при мне, но всегда витавший в воздухе. Я подхожу к бару. Мои пальцы сами находят бутылку выдержанного виски, которую он приберегал для особых случаев. Я наливаю два бокала. Полные. Почти до краёв.

Дверь открывается без стука. Эрскен. Он заходит, его мундир тоже новый, с нашивками повышенного звания. Он закрывает дверь и останавливается, молча оценивая меня.

— Принятие полномочий прошло успешно, — говорю я, протягивая ему один из бокалов.

Он протягивает руку и его пальцы на секунду касаются моих. Холодные.

— Соболезную, Рейнхарт, — говорит он тихо. Не Лина. Рейнхарт. Так правильнее.

— Не надо, — отрезаю я и поднимаю бокал. — За победу.

Он смотрит на меня своими пронзительными серыми глазами, в которых я читаю ту же холодную решимость, что и в своих.

— За месть, — поправляет он и чокается со мной.

Мы пьём залпом. Алкоголь обжигает горло, пьянящий жар разливается по желудку, но не может растопить лёд внутри.

— Мы найдём их, — говорит Эрскен, ставя пустой бокал на стол. — Я сделаю это своим личным приоритетом. Вне протокола. Я не успокоюсь, пока они не заплатят.

— Знаю, — киваю я. Его преданность, его уверенность – единственное, что хоть как-то согревает в этом хаосе. Он мой якорь. Мой меч.

Коул замолкает, его взгляд скользит по кабинету, останавливаясь на голографической карте Вельдиса, что мерцает на стене.

— Мне нужно отойти, — говорит он вдруг. — Проверить один источник. В криминальных кругах. Неофициально.

Я киваю, давая понять, что понимаю. Он разворачивается и выходит на балкон, застеклённая дверь бесшумно закрывается за ним.

Я подхожу к окну, отхлёбывая из своего бокала. Темнеет. Город зажигает огни, живя своей жизнью, как будто ничего не произошло. Как будто мир не лишился одного из своих столпов.

Мой взгляд машинально находит его фигуру. Он стоит спиной ко мне, плечи напряжены. В его руке маленькое, одноразовое коммуникативное устройство. Сжигаемый телефон. Он что-то быстро печатает, его пальцы двигаются с привычной скоростью. Затем он замирает, будто читая ответ. Его голова чуть наклоняется. И резким, отточенным движением он с силой разламывает устройство пополам. Пластик хрустит. Он заносит руку и швыряет обломки через перила в вечернюю темноту.

В груди на секунду замирает сердце, а потом начинает биться с неприятной, тревожной частотой. Подозрение, острое и ядовитое, впивается в мозг. К чему такая секретность? От кого он скрывается? От своих? От меня?

Я отшатываюсь от окна, заставляя себя сделать глоток виски. Рука дрожит. «Паранойя, Лина, — строго говорю я себе. — Просто паранойя. У него свои методы. Его связи в преступном мире – наш главный козырь сейчас. Ты не можешь позволить себе сомневаться в нём. Ты не можешь остаться одна».

Я слишком нуждаюсь в нём. В его силе. В его уверенности. И поэтому я глушу в себе этот тихий, настойчивый голос, который шепчет, что увиденное – не просто часть работы. Это первая ниточка в паутине, которая, возможно, опутывает и меня саму.