— Мы не на допросе, сэр. Давайте я не слышал этого вопроса и не буду врать вам, откуда он у меня. — Ответом мне был довольный смешок, и Билли протянул мне обратно нож.

— Договорились, парень. — Он смотрел на меня ещё секунду. Две. Я держал лицо вымотанного мальчишки и не отводил глаз — отвести значило бы признать, что есть что прятать. В груди ровно гудело чёрное солнце, и я очень не хотел, чтобы этот человек почувствовал, насколько оно не похоже на ядро только что инициированного D-ранга.

Я ощущал, что он не до конца верит в нашу историю, и поэтому внимательно изучает мою внешность, но Хант причесал меня хорошо.

Когтём настоящей гончей, наискось через лопатку, рваными бороздами, как берёт лапа на замахе. Билли смотрел на работу мастера и видел работу твари. В этом и был расчёт: рана от клинка и рана от когтя — разный почерк, и профи с лёгкостью их различит. Только если почерк подделал тот, кто двадцать лет читал такие раны сам, то чей профессионализм выиграет? Похоже, Ханта.

— Райс. — Билли не спрашивал, проговаривал. — Что с его телом?

— Не вынесли. Гончие утащили. Мистер Хант остался проверить, что в округе чисто, и поискать.

Что-то прошло по его лицу. Не подозрение — усталость. Человек, который слишком часто записывал в журнал «тело утрачено».

— Печально, — сказал он наконец. — Хоть бы родителям отдать.

— Идите в свой автобус, вам придётся дождаться последней группы. Первый автобус мы уже отправили домой, — сказал Билли. — Я сам поставлю вам отметку о прохождении. — Он ещё раз скользнул по мне взглядом, и я понял, что проверку прошёл. — Живучий ты, Доу. Это в нашем деле дороже силы.

Знал бы ты, старик, насколько я живучий.

— Спасибо, сэр.

Дэмион подхватил свой рюкзак с земли и, достав телефон, отошёл в сторону. Похоже, набирал Кайзеру, как мы и договаривались, а я спокойно зашёл в автобус, сел на пустое место возле окна и откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами. Ещё один кусок моего плана оказался выполненным, и самое главное, что теперь у меня есть по-настоящему сильная защитная техника.

Да, это всё ещё базовая техника, доступная любому одарённому с момента, когда ядро дорастает до размера D-ранга, — раньше энергии просто не хватает, чтобы удерживать постоянный слой. Поэтому её знают почти все: это фундамент, без которого боец гибнет от первого же серьёзного попадания, но в опытных руках это настоящее сокровище.

Хотя суть его проще простого, но насколько же она полезна. Нужно всего-то прогонять энергию ядра тонким слоем под кожей и одновременно поверх неё, уплотняя её не хуже металла. Внешне не видно ничего: ни свечения, ни ауры, ни ряби в воздухе. Тело просто становится плотнее и тяжелее для чужой энергии и стали. Со стороны кажется, что человек принял удар голым телом и не поморщился, — а на деле клинок встретил невидимую преграду.

У большинства это статичный слой: залил энергию ровным куполом по всему телу, держишь, пока хватает резерва. Грубо, расточительно, зато надёжно.

Но я целитель, и мой доспех работает иначе. Я не держу ровный купол — я резервирую часть энергии ядра отдельным контуром и распределяю её по телу подвижно, точечно. Энергия течёт туда, куда сейчас идёт удар: сгущается там, где вот-вот нужно будет принять урон, и истончается там, где опасности нет. Адаптивная защита, которая позволяет создавать броню, умеющую перетекать быстрее, чем противник успевает ударить.

Но за всё хорошее в этом мире приходится платить. Чтобы тело само чувствовало, откуда идёт угроза, и гнало энергию в нужную точку, нужен тот самый контроль над потоками, на котором держится всё целительство. Обычному бойцу такое не даётся — у него либо есть купол, либо его нет. У меня же доспех живой: он реагирует, перетекает, экономит. Та же энергия, что у других уходит в глухой щит, у меня успевает прикрыть три удара подряд, потому что не растрачивается там, где не нужна.

Минус один, но существенный: пока я держу адаптивный контур, часть внимания всегда занята им. Зато резерв ядра расходуется втрое медленнее, чем у тех, кто давит сплошным куполом.

Я не заметил, как задремал от своих мыслей, и проснулся от того, как автобус подпрыгнул на кочке. Автобус трясло на разбитой дороге, и каждая колдобина отдавалась под печенью тупым толчком. Я привалился затылком к холодному стеклу и закрыл глаза. Залатал, но не до конца — там уже требовалась ювелирная работа, которая возможна только при ясном уме, а у меня сейчас голова была забита всякой фигнёй.

Дэмион сидел на соседнем ряду и молча смотрел в окно. В салоне пахло потом и страхом — те, кто прошёл инициацию, сидели оглушённые, кто-то баюкал обожжённые руки, девчонка через проход беззвучно плакала, уставившись в одну точку. Их ядра дёргались, перестроенные толчком разлома, чужие сами себе. По-хорошему, после такого детишкам нужен психолог, ну или хорошая пьянка. С моей точки зрения, второе даже более эффективно, но это для старых бойцов вроде меня.

К школе мы подъехали уже в сумерках. И они ждали нас у ворот.

Я понял это раньше, чем увидел, — по тому, как Дэмион рядом подобрался и сменил походку с усталой на ровную. Три фигуры под фонарём у проходной школы 47, там, где днём толпятся прогульщики. Эйра — прямая спина, руки сложены, лицо спокойное ровно настолько, чтобы я понял: внутри не спокойно. Алиса рядом, маленькая, бледная после собственной инициации, — их группа прошла первой, ещё утром. И Лина чуть в стороне. Не с ними и не от них. На своём вечном пороге.

Алиса увидела нас первой и сделала движение навстречу — короткое, оборванное на половине. Сдержалась. Молодец, девочка. Глаза у школьных ворот лишние, а её радость прочиталась бы за квартал.

— Двое, — сказала Эйра, когда мы подошли. Не вопрос. Она уже знала, считала по нашим лицам. — Райс?

— Райс остался в разломе, — ответил Дэмион ровно. — Гончие.

Эйра выдержала паузу. Достаточную, чтобы понять, что под словом «гончие» лежит что-то ещё, и достаточно короткую, чтобы не спрашивать здесь. Чен умела молчать в нужных местах — порода.

— Ты ранен, — Алиса смотрела на плечо Дэмиона, на повязку под рубашкой. Голос тихий, но звенел натянутой струной. — Сильно?

— Кожу содрало. Заживёт.

— А ты? — Она перевела взгляд на меня, и я почувствовал, как её Зрение скользнуло по мне — не грубо, привычно, как рука проверяет, цела ли вещь. Она видела моё ядро. Видела, что оно не то, чем было утром. — Алекс, у тебя…

— Потом, — сказал я мягко, но так, чтобы она услышала точку. — Дома.

Она прикусила губу и кивнула. Умница. Она была единственной, кто видел меня настоящего без слов, и единственной, кому хватало ума не проговаривать увиденное вслух.

И всё это время Лина стояла в стороне и смотрела.

Я чувствовал её взгляд кожей. Острый, цепкий — взгляд того, кто привык вычитывать чужие секреты из обрывков, потому что иначе на дне не выжить. Она слышала «потом, дома». Слышала, как Эйра проглотила вопрос. Видела, как Алиса осеклась на полуслове. И складывала, складывала — у неё в голове щёлкал тот же счёт, что у Билли, только считала она не раны.

— Трогательно, — сказала Лина наконец. Голос ровный, с той самой колючкой, что у неё всегда наготове. — Прям семья. Один в кровище, второй еле на ногах, а вы всё «потом, дома». — Она склонила голову набок. — А мне, видимо, домой к этому «потом» приглашения не будет.

Вот оно. Хант не ошибся ни на день.

Эйра открыла рот — наверняка чтобы осадить, как она умела, аристократично и холодно. Я опередил.

— Райс пытался нас подставить в разломе, Торн. — Я сказал это устало, и усталость не сыграл. — Сейчас за нами могут смотреть. — Я кивнул чуть в сторону, на тёмные окна школы, на пустую улицу, где в любой тени мог сидеть чей угодно глаз. — Тебе оно надо — стоять с нами под фонарём, когда мы пахнем разломом и мертвецом? Если ты умная — а ты умная, — ты сейчас развернёшься и пойдёшь домой. И завтра будешь чиста, что бы ни всплыло.

Это была правда. Не вся, но правда — и в этом её сила. Лина искала ложь и наткнулась на честную заботу о её же шкуре, и это сбило её с шага. На секунду в остром лице мелькнуло что-то другое — не колючка, а голод. Желание быть среди тех, кого защищают, а не тех, кого вежливо отсылают подальше.