Я полежал ещё и, размяв руку, наконец-то выдохнул, подводя итоги.

Первое. Теперь у меня три клятвы вместо двух раскрытых. Как бы они меня ни бесили, но это серьёзный плюс. Гораздо проще работать, когда знаешь врага в лицо, даже если этот враг сидит у тебя в груди.

Второе. Две из трёх тянут в одну сторону. Наверх, к официальному признанию. Судя по статусу Палача, никем назвать его наследника — это очень простой шанс сдохнуть, но тут есть серьёзное «но»: чтобы показаться перед Коналлом Пен-Искаром, мне нужно очень много времени на подготовку. Процессы уже идут, и моя душа всё сильнее срастается с этим телом, пройдёт время — и мы будем едины достаточно, чтобы получить это признание. Вопрос в том, чтобы не сдохнуть до этого момента, но выживать я умею.

Третье и самое важное. Да пошли они все нахрен. Я Линь Ша, Божественный Доктор, и я иду к Небу. Мой путь — это только мой путь, и никто не смеет становиться у меня на пути.

— Я же говорил, что ты такой же, как и я, Целитель, — раздался вкрадчивый голос Владыки Металла.

— Советую заткнуться, и без тебя тошно, — произнёс я вслух, и ответом мне был издевательский смех демона.

Сегодня мне предстояли замеры ядра, и это было, мягко говоря, не самым приятным моментом. Очень надеюсь, что у них нет нормальных определителей, которые покажут, какие у меня стихии, иначе меня ждут серьёзные проблемы. Моей силы пока не хватит, чтобы обмануть подобные артефакты. Но, как говорится, проблемы стоит решать по мере их возникновения. Быстро размявшись, я оделся и пошёл чистить зубы, вот только стоило мне поднять голову, как в привычном лице, которое смотрело на меня каждое утро уже несколько месяцев, я увидел кое-что другое…

…в привычном лице, которое смотрело на меня каждое утро уже несколько месяцев, я увидел кое-что чужое.

Это были глаза. Точнее, сами глаза были те же самые. Всё те же привычные серо-зелёные глаза, которые были так похожи на глаза предков Алекса Доу. Кровь в его жилах была сильна, и именно она говорила, какого цвета будут эти глаза. Но важнее было другое: изменился их разрез. Чуть-чуть, буквально на толщину волоса: внешние уголки потянулись вверх и в стороны, и взгляд стал более узким и хищным. Словно отточенный клинок, такой родной и знакомый, каким я множество лет видел его в каждом зеркале прошлой жизни. Не глаза испуганного мальчишки, а мои глаза. Глаза повелителя духов, что решал, кому жить, а кому умереть. Глаза человека, которого боялась и ненавидела половина империи.

Я застыл со щёткой во рту.

Отражение всё так же смотрело на меня в ответ. Лицо Алекса Доу — юное, гладкое, с глупым пушком над верхней губой, который нужно сбрить. И сквозь это лицо, тонко, как водяной знак на просвет, проступало другое. Лицо Божественного Доктора, что проступило буквально на одно биение сердца, и я его увидел — в разрезе глаз, в лёгкой тени под скулой.

Я моргнул, и оно ушло. И на меня снова смотрел мальчишка. Снова это был Алекс Доу.

Это означало лишь одно: после инициации процесс срастания души и тела ускорился. Я чувствовал этот процесс каждый день, но до этого момента это было больше похоже на то, как я словно скульптор лепил это тело под себя. Ежедневные тренировки, чтобы мои рефлексы совпадали с рефлексами тела. Правильное питание и регулярные отвары для укрепления организма. Важно было другое: каждый новый день делал меня сильнее, чем вчера. И это было хорошо. Это и было моей целью — слиться, врасти, стать целым, потому что половинчатая душа в чужом теле долго не живёт. Но одно дело — знать, что лёд медленно тает под ногами, и совсем другое — увидеть первую тёмную трещину на белом полотне.

И кто посмотрит из этого зеркала через год? Через пять, когда срастётся всё до конца? Линь Ша в теле Алекса? Алекс с моей памятью? Или кто-то третий, в ком уже не разобрать, где кончается старый целитель и начинается сирота с вересковой кровью?

«Скоро ты будешь смотреть в зеркало и видеть только меня».

Мысль пришла моим голосом, тем самым тоном, каким я разговаривал сам с собой две сотни лет. Вот только я не понял, кто из нас её подумал. Если я — то «меня» — это я, и это победа. А если он, мальчишка, осколок, что наливается силой с каждой клятвой, — то однажды из зеркала глянет не целитель, а Алистер Пен-Искар, дорвавшийся до тела.

Я не знал. И вот это незнание — кто из нас сейчас хозяин в этой голове — было хуже любого Палача.

— Рано тебе радоваться, — сказал я отражению вслух. — Ты заключил сделку с демоном мести, и сделка будет выполнена, так что теперь это моя голова.

Отражение не возразило. Но и прежним до конца не стало — что-то в нём осталось мной.

И всё же я постоял ещё, вглядываясь. За две жизни я видел в зеркалах много чужих лиц — своё родное, обветренное и шрамированное; лица умирающих, которых не успел вытащить; лицо, которое в этом теле стало моим против всякой логики. Но впервые я увидел два лица разом, на одном черепе, и не смог сказать, какое из них настоящее. Целитель привык знать, что у него внутри, до последнего сосуда. А тут я не знал. Внутри меня жил кто-то ещё, и он рос, и однажды нас станет не двое, а один, — и весь вопрос в том, чьё имя будет у этого одного.

Я мог бы испугаться. Имел полное право, если бы не был повелителем духов. Вместо этого я лишь разозлился, как злятся на болезнь, которую ещё не научились лечить, но обязательно научатся. Страх бесполезен. Страхом не сшить ни раны, ни души. А злостью — можно, если направить её правильно. К тому же страх убивает разум и ослабляет волю, чего не может себе позволить ни один повелитель духов, если он, конечно, не решил стать одержимым.

Я выплюнул пасту, прополоскал рот и отвернулся. На сегодня хватит откровений. У меня были дела поважнее трещин на собственном лице. Сегодня замеры ядра, и если я облажаюсь, Бюро приедет за мной к обеду, и тогда никакие трещины уже не будут иметь значения.

Замеры проводили в спортивном зале, из которого мы отправлялись на инициацию. Это было единственное место, не считая актового зала, куда могли поместиться почти шесть десятков тех, кто сумел пережить инициацию и получить отметку в личном деле.

В памяти Алекса не было воспоминаний о том, как проводились замеры в прошлый раз, так что я ждал, что тут будет кристалл. Местные вообще любят кристаллы, в них простая логика накопителя. А вместо этого на принесённой откуда-то парте, стоящей посреди ринга, возвышалась чаша.

Широкая, тяжёлая, тёмного матового металла, с двумя массивными ручками по бокам. Внутри что-то лениво колыхалось. На первый взгляд перламутрового цвета, но это точно была не вода и уж тем более не ртуть. Я оглядел её, и первое, что отметил намётанным глазом, — она была старая. Очень старая. Металл по ободу истёрся до проплешин, гравировка делений почти стёрлась, перламутр внутри был мутный, как бельмо. Казённое старьё, из тех, что закупают в дыры вроде нашей по остаточному принципу: что не жалко, то и шлите отбросам.

Это уже немного успокаивало, но расслабляться я не собирался. Кто его знает, насколько это старьё чувствительно.

Всю дорогу сюда я готовился к худшему. Гонял в голове, что буду делать, если у них окажется нормальный определитель — из тех, что читают не только объём энергии, но и стихию. Вот тогда был бы поистине эпичный конец. Свет со следами астрала согласно детскому тесту из моего личного дела, а тут из ядра у меня полезла бы некроэнергия чёрного солнца, демонический след от Владыки Металла и, самое прекрасное, что моя новая стихия показала бы себя во всей красе. Кровь вообще очень опасная вещь, и, чтобы научиться её прятать, мне нужно научиться с ней работать, иначе это будет полный провал. Артефакт элитного уровня вскрыл бы меня в одно касание. Я перебрал с десяток способов обмануть его и ни в одном не был уверен — моей нынешней силы не хватало, чтобы переиграть хорошую вещь, но нам прислали старьё, и мне стоило благодарить за это Небо.