Ещё одна команда потянула четвёрку — и я мельком отметил их, не зная пока, кто такие, но запоминая. Поток наполнялся. Третьим к нам ляжет тот, кто потянет последним.

И последним к кувшину вышел наставник, которого я ждал.

Я узнал его по тому, как вокруг него стало нехорошо. Грузный, с породистым самодовольным лицом и кольцом на пальце — то самое лицо, что я видел в разломе, когда Хант щёлкнул его по носу зажигалкой. Барон Крампф собственной персоной вёл двадцать вторую школу. Он шёл к кувшину так, будто кувшин ему задолжал, опустил мясистую руку, повертел и вытянул.

Четыре.

Зал что-то прошелестел — кто-то заметил, как сложился поток. Крампф показал бирку всем, а потом я увидел его племянника.

Рольф сидел в ряду двадцать второй школы, белобрысый, породистый, молодой. Он смотрел на нас в упор, и на его губах играла улыбка, которой я знал цену в обеих своих жизнях. Улыбка щенка, который ещё не понял, что бывают звери куда опаснее его самого. Он поймал мой взгляд, не отводя, — и медленно, чтобы я точно увидел и понял, поднял руку к горлу.

И провёл пальцем поперёк.

От уха до уха.

Я смотрел на него спокойно. Чёрное солнце под рёбрами шевельнулось, потянулось к этому жесту, как пёс тянется на запах мяса, и я придержал его — мягко, привычно, как придерживал уже сотни раз. Рано. Не здесь. Не сейчас.

На один удар сердца чужая, древняя радость поднялась во мне навстречу жесту Рольфа. Радость крови, которая поколениями отвечала на угрозу только одним. Радость рода, привыкшего убивать. Не моя радость. Та, что текла в этих жилах раньше меня. И вместе с этой радостью раздался шёпот Владыки Металла:

— Из него выйдет отличный слуга, Целитель.

— Да заткнись ты.

Меня волновало другое. Я узнал эту радость. Я сам жил ею две сотни лет — радостью охотника, которому показали добычу. Но та была моя, выношенная, под моим контролем, послушная узде. А эта пришла со дна, из трещины, из чужой крови, и поднялась без спроса, и на один удар сердца я не смог понять, где кончается старая радость Линь Ша и начинается новая, чужая, наследная радость рода Пен-Искар. Две хищные природы качнулись навстречу друг другу и почти соприкоснулись, и в этот миг я был ближе к тому, чтобы перестать быть собой, чем когда-либо за обе свои жизни.

«Покажи ему, — шепнул кто-то моим собственным голосом, и я не понял, кто из нас это сказал. — Покажи щенку, что бывает с теми, кто скалится на старших».

Я моргнул. Усилием, которого никто в зале не увидел, я задвинул трещину обратно — как зажимают рану ладонью, зная, что ладонь не вечна. Радость схлынула. Голос умолк. Но привкус свежей крови остался.

Рольф всё ещё держал палец у горла и улыбался. Зал шумел, а я улыбнулся Рольфу в ответ…