Григ перетёк в Брамса — возможно, с Моцартом между ними. Виктор обнаружил, что листает COINage , не помня ни слова из прочитанного.

Он всё думал о костюме — о том, какой короткой была его история. Один импульсивный прыжок — и вот он его; уже в следующий момент — прочь, под натиском свинцовой логики. Он был истинным сыном своего отца — даже сейчас, даже здесь, в другой стране.

Он постучал пальцами по кружке. Пиджак, может, сейчас не по плечу… но разве нельзя было допустить… с небольшими переделками…

Виктор изучил своё отражение. Выхода определённо не было. Пиджак казался даже больше, чем прошлой ночью. Он избавится от проклятого костюма завтра. Он—

— Нет! — Виктор сел на край матраса, голова между коленями. Боль уже начиналась. Когда пульсация достигла пика в одном взрывном ударе, он приветствовал наступившую темноту. Он медленно плыл назад. Где-то пели «Michelle». Потом голоса в переполненном баре переговаривались по-французски.

2

— Виктор, не знаю. Ты уверен, что не стоит показаться врачу?

— Я в порядке. — Виктор пригладил волосы там, где Джордж осматривал шишку.

Джордж откинулся в кресле, снял пачку «Кэмела» с одной из высоких стопок книг. Он был маленьким человеком — ниже и круглее Виктора — с огромными, полными удивления глазами за стёклами в палец толщиной и богатым голосом, приобретшим ещё большую резонность от тридцати с лишним лет табака и выпивки.

В ритуалах жизни Виктора воскресенья занимали особое место. Ровно в пять он появлялся у Джорджа. В шесть они ели в «Сай Ву». С восьми до одиннадцати сидели в этой скромно обставленной холостяцкой квартире — со стенами и стопками книг и бумаг. И делали то, что делают друзья.

— Да, шишка с яйцо! Господи, ты мог утонуть. Знаешь, лет шесть назад, когда я был в Монреале… — Джордж болтал. Виктор не возражал. Голос Джорджа был безмерно успокоительным. А бруклинский акцент — выживший после шести лет в Квебеке и четырёх в Торонто — никогда не переставал напоминать ему о доме. Он вспоминал, как впервые его услышал — в американском консульстве в 1976-м. Джордж стоял за ним у массивных деревянных дверей.

— Nyowwww wheyuhhhh  (Ну и куда же) — произнёс Джордж — я положил свои спички? — Он порылся в карманах. Порылся в стопках слева: тексты на санскрите, тетради для проверки. Потом в стопках справа: книги о «Листьях травы» Уитмена. — Не могу поверить. Как такое возможно? Они были у меня десять минут назад.

— Может, на сиденье?

Джордж проверил. Потом посмотрел под подушкой. — Я имею в виду, куда может подеваться коробок спичек?

Виктор не мог не улыбнуться.

— Виктор, это серьёзно. Я не вставал с чёртового места… Только когда осматривал шишку… Спички там, у тебя?

— Нет, Джордж.

— Куда же они могли деться?

Виктор покачал головой и наблюдал, как Джордж переваливается из комнаты в потрёпанной белой водолазке и мешковатых лиловых брюках.

Из кухни донёсся торжествующий вскрик. Фыркая дымом, Джордж вернулся, поджал ноги на подушку. Его мир снова был в порядке.

— Готов?

— Наверное.

— Держись за кока-колу! — Джордж открыл книгу на закладке и поднял один палец, дирижируя по мере чтения.

Это что, прикосновение… заставляет меня трепетать, рождая новое «я»?

  Пламя и эфир устремляются к моим венам,

  Предательский кончик меня стремится к ним навстречу…

Приоткрыв рот и вскинув брови, он поднял взгляд — и вздохнул. — Виктор, постарайся сосредоточиться. Говорю тебе, это горячий материал! «Предательский кончик меня». Что, по-твоему, это может быть?

— Право, не знаю, Джордж.

— Позволь дать тебе небольшую подсказку. Начинается на «Х» и заканчивается на «Й». Старый хитрец стоит с колом.

— В те времена такое писали?

— Виктор, ты неподражаем. Слушай внимательно. — Не считая руки, подносившей «Кэмел» к губам и обратно, тело Джорджа было статуей. Его богатый голос нырял и парил в строках, более непристойных, чем Виктор успевал разобрать. Наконец, после чего-то о «красном мародёре», он вздёрнул подбородок и прочёл наизусть:

Ах, этот прикосновения злодей! Что ты делаешь?.. дыхание стиснуло мне горло!

  Разомкни свои шлюзы! ты слишком силён для меня.

— Так. Теперь думай! Что он делал? «Разомкни свои шлюзы…»

— Джордж, я не очень в этом силён.

— Да он же мясо лупит, неужели не видишь? «Ах, этот прикосновения злодей! Что ты делаешь?» Когда Уитмен писал, ты должен помнить, он пребывал в своего рода трансе. Мог писать страницами — каталоги кораблей и деревьев — а потом бац, ниоткуда что-нибудь вот такое горячее.

— Понятия не имел, — с трудом произнёс Виктор. Пожалуй, сегодня он уйдёт пораньше. Но сначала — небольшой реванш.

Негласное правило их вечеров, заведённое годами назад, гласило: каждый выслушивает другого в его очередь. Когда у Джорджа заканчивался Уитмен или санскрит, Виктор говорил несколько слов о монетах. Джордж уже листал страницы ко второй закладке, когда Виктор выкрикнул его имя. Тот опустил книгу на колени.

— Мне нужен твой совет, — сказал Виктор. — Есть кое-что, в чём я не уверен.

— Для чего ещё нужны друзья? Подожди секунду. — Джордж просеменил вперевалочку и вернулся с ещё одним «Экс» и «Кока-Колой». — Итак, что у Виктора на уме?

— Джордж, ты жил в Монреале.

— Шесть лет. Сразу после развода.

— Я думаю туда съездить. Недели на две в июне.

— Виктор, о чём думать, если ты никогда там не был? Монреаль — один из красивейших и захватывающих городов мира.

— Ну, газеты пишут… — Виктор замялся. Газеты он читал редко — новости были такими запутанными. — Много говорят о… квебекской ситуации.

— А, пекисты.

— Что?

— Антиангло.

— Да. Они ведь, знаешь…

— Сделают жизнь невыносимой? Слушай. На каждого встреченного, кто не может или не хочет говорить по-английски, найдётся один, кто умеет и хочет. К тому же антиквебекцы ситуацию не улучшают. Кто этот большой дизайнер?.. Тоби Блейк? Блейк Тоби? Тот, что отказывается продавать в Квебеке. Улыбайся. Будь скромным и дружелюбным. Веселись.

— Стоит это недели? Не много?

— Однозначно! Опыт. Опыт. — Джордж принялся тукать кулаком по бутылке «Экс». — Опыт, опыт, опыт!

— Да… — Глаза Виктора были прикованы к бутылке. — Ты, наверное, прав.

— Я знаю, что прав.

— Джордж, есть ещё кое-что. — Пауза, затем очень серьёзно: — Кое-что действительно странное. Прошлой ночью мне снилось по-французски. Я не говорил по-французски с третьего курса. Это тринадцать лет назад — и монреальского французского я не знаю.

— Жуаль, с'иль ву пле.  Но в этом нет ничего странного. Память — великий хранитель. А сны — сумасшедшие магниты, которые поднимают со дна всякое потерянное добро.

— Но как я могу помнить то, чего не знаю?

— Виктор. — Постукивая по пачке «Кэмела», Джордж бросил на него иронический взгляд — такой, наверное, приберегался для студентов на устных экзаменах. — Если это в твоих снах — значит, ты это знаешь.

По лицу Виктора расплылась тревога. Он отхлебнул кока-колы.

— Расслабься. Ты слышал обрывки жуаля  — в газетах, в новостях — с первого дня в этом городе. Просто никогда не замечал. Теперь, когда ты готов туда поехать, всё всплывает.

— Наверное.

— Может, та шишка на голове вышибла наружу всякие интересные вещи.

— Уже поздно.

— Ах! Прежде чем ты уйдёшь… Тебя это снесёт. — У второй закладки Джордж начал читать, на этот раз с подбородком вперёд — почти как будто пел.

Расточительный! ты подарил мне любовь!.. значит, я дарю тебе любовь!

  О невыразимая страстная любовь!

— Держись, Виктор, сейчас начнётся!

Виктор удобно откинулся, пальцы переплетены на коленях. Для чего ещё нужны друзья?