схваченный желанием полета,

задыхаюсь в чувствах и траве.

И бросаюсь к дереву. А пальцы

с синими прожилками гудят.

Вижу в небе я над головою:

птица, переполненная сном,

скоро потеряет равновесье,

голову положит на крыло,

упадет. Но… это ведь не птица —

я еще не видел на яву,

чтоб у авиатора на горле

затянулась мертвая петля,

чтоб огнем набитое и дымом,

отлетело к яблоням крыло.

И когда запутались аллеи

праздными ботинками в траве,

летчик опаленными руками

все-таки заканчивал полет.

Губы, отдающие бескровьем…

Кажется он стонет и зовет:

— Что вы не прощаетесь со мною?

Вот моя горячая рука.

Тело пересыпано землею.

Кажется он стонет и кричит:

— Девушку любимую забуду,

шапочку зеленую порву!

Кажется… Но из оцепененья

из толпы вдруг вышел паренек и,

ни к кому почти не обращаясь,

вытащил бумажку и сказал:

— Вот путевка. Еду на учебу —

летчиком…

Вечерняя пчела,

занятая ваяньем и медом,

опустилась парню на рукав

и жужжа ударила крылами,

может быть, показывая, как

должен подниматься авиатор

и свою работу поднимать.

И тогда заколыхались руки,

наглухо забитые в бинты.

И глаза раскрыл. Но санитары

подняли носилки, пожелав

выздороветь к яблочному соку

и во славу взятой высоты

выпить с темнолицыми друзьями

августом настоенный ликер.

И увидел в теплом пожеланье

авиатор будущий полет.

Обладатель солнечной путевки

за руку меня остановил:

— Знаете… а я почти романтик.

Это не мешает над землей?

И его веселые ладони,

мнущие упругий поясок,

ищут дружбы. И ему ответом

песней физкультурного кружка

впрозелень сбиваются аллеи

и зовут в стремительный полет.

1932

«Над морем виноградник на скале…»

Над морем виноградник на скале.

Две крупных капли на терновых иглах…

Одна в траву скатилась и затихла,

Другая стала колыбелью грома,

Исчезла и забыла о земле,

Как будто с ней и не была знакома.

Но, видно, опаляет высота —

Она в лучах, она в изломах молний, —

И вот под утро, тучу переполнив,

К моим ногам упала капля та,

Под острый шест, торчащий из куста,

Лозой обвитый, отягченный кроной.

— Послушай, мальчик, — хочешь, посмотри:

У виноградины бледно-зеленой,

У той, что с темным ядрышком внутри,

Как много с каплей схожего! Бери…

И он берет — листок отводит желтый,

Срывает виноградину — и что ж?

— Поверил ты, что каплю в ней найдешь,

Но вместо капли ядрышко нашел ты.

1936

КЛИНОК

Подними его — вот он, забытый, лежит.

По клинку узнаем: тут сражение было,

Тут убили кого-то; иначе — будь жив —

Своего бы оружья в степи не забыл он.

Нет, не трудно угадывать близость реки

По прохладе, а близость ущелий по камню, —

Но не трудно тому, кто как мы, сквозь пески

Проходил, подбирая чужие клинки,

Торжествуя победу свою над врагами.

1939

В ГОРАХ УРАЛА

Темнеют горы. Горные ручьи,

Гремя, сбегают в заросли густые.

И облака, вначале золотые,

Теряют краски теплые свои.

И проступает в таянии света

Лесная полутьма и тишина…

И попросту не верится, что где-то

В долинах за отрогами — война.

И все же начинается отсюда,

От этих гор, от этих крепостей

Великое, скрепленное на рудах

Единство к бою рвущихся частей.

Отсюда начинается движенье

Уральской стали, — с этой крутизны

Она, гремя, бросается в сраженье

И побеждает на полях войны.

1943

МАГНИТ-ГОРА

Поутру собравшись, помню,

В дальние края,

С вещевым мешком, с гармонью