Отмечая заслуги полномочного представительства ОГПУ на Северном Кавказе Евдокимова и начальника ЭКУ Зонова в деле раскрытия заговора, ЦК отметил, что органы ОГПУ запоздали с его раскрытием.
«ЦК извещает, что он назначил особую комиссию по выработке практических мероприятий по всем отраслям нашей строительной работы, долженствующих ликвидировать упомянутые недостатки. ЦК извещает, что шахтинское дело будет подлежать судебному разбирательству, что процесс будет иметь широкое общественное и политическое значение и что его необходимо будет использовать:
а) для прямого втягивания миллионных рабочих масс в дело социалистического строительства,
б) для расслоения технической интеллигенции и закрепления за советской властью всех надежных элементов этой интеллигенции,
в) для мобилизации широких рабочих масс против врагов советской власти и разрушителей социалистического строительства, для мобилизации внимания всех коммунистов в целях охраны наших заводов и шахт от покушений со стороны врагов рабочего класса,
г) для уничтожения недостатков нашей работы, вскрытых шахтинским делом, наконец,
д) для заострения внимания всей партии и рабочего класса на деле выработки надежных кадров красных специалистов»[109].
Принятие этого обращения объясняет многое. Прежде всего стало совершенно ясно, что это была попытка борьбы с бесхозяйственностью и наведения элементарного порядка в экономике государства. При этом экономические методы в условиях «строительства социализма» в годы первой пятилетки оказались неэффективными, в связи с этим Политбюро решило применить репрессивные методы.
«Шахтинский процесс» был первым масштабным мероприятием по борьбе с вредительством. В этом и есть основная причина повышенного внимания Политбюро к этому делу. Данный процесс должен был через страх мобилизовать работников угольной промышленности на выполнение утвержденных планов первой пятилетки, инициатором которых выступил Сталин.
9 марта 1928 г. комиссия Политбюро по «Шахтинскому делу» поручила просмотр проекта извещения прокурора в подкомиссии в составе Н. М. Янсона, В. М. Молотова, И. В. Сталина, В. В. Куйбышева и Н. И. Бухарина. Проект извещения был переработан основательно, весь испещрен пометками, часть текста вычеркнута. Это еще раз подтверждает то, что процессу уделялось большое внимание. Не имелось еще достаточного опыта организации таких гласных, показательных процессов. Необходимо было, по возможности не опускаясь до конкретики, найти лаконичные фразы, показывающие суть дела, т. к. оставались опасения, что сведения, не соответствующие действительности, могли вызвать недоверие к этому мероприятию.
Так, были вычеркнуты фразы о времени образования организации (1919–1920), о предстоящем кризисе угольной промышленности в 1930 г. и др. 10 марта 1928 г. данное сообщение Прокурора Верховного суда СССР было опубликовано на страницах газеты «Правда»[110].
В это время полномочный представитель ОГПУ в СКК Е. Г. Евдокимов из Ростова-на-Дону сообщил о подготовке для процесса 31 гражданина СССР и пяти немцев. Каким образом велась эта подготовка, можно только предполагать. Сообщалось также о том, кто и какие показания дал, кто еще не сознался. Так, удалось выяснить, что Отто Эрнестон, бывший социал-демократ, два года состоял членом Дрезденской организации «Стальной шлем»[111], из которой он вышел перед отъездом в СССР. Тем не менее этот факт стал отягчающим его вину обстоятельством.
После проведенного ареста немецких специалистов 12 марта М. М. Литвинов из Берлина проинформировал И. В. Сталина и Г. В. Чичерина о том, что сведения в газетах об арестах в СССР немецких инженеров вызвали всеобщее возбуждение: «Повсюду в публичных местах идут разговоры об этом. Не говорю уже о сильном озлоблении в промышленных кругах». Причем тягчайшие последствия для отношений предсказывались им не только с Германией, но и с американским промышленным миром.
По-видимому, в связи с возникающими сомнениями в объективности следствия Литвинов предложил создать авторитетную комиссию для определения вины арестованных немцев, гарантируя присутствие при допросах представителя Народного комиссариата иностранных дел[112].
Вечером того же дня Г. В. Чичерин сообщил И. В. Сталину об обострении реакции на аресты немецких специалистов в связи с публикацией сообщения прокурора при Верховном суде СССР. Полученные им шифровки из Берлина и Парижа показывали, что отклики на «Шахтинское дело» стали очень бурными. Эти настроения охватили не только германские, но и французские круги и могут охватить американские круги. Положение внезапно обострилось. В связи с этим Литвинов предлагает создание особой комиссии с участием представителя НКИД для рассмотрения вопроса о иностранных инженерах[113].
15 марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) в целях ускорения подготовки «Донбасского дела» для судебного разбирательства предложило Крыленко, ввиду возложения на него обязанностей обвинителя, ознакомиться со всеми имевшимися следственными материалами. Менжинскому, Янсону и Куйбышеву поручалось в недельный срок ознакомиться со списком всех арестованных инженеров в Донбассе. Предлагалось разбить их на категории по степени виновности и установить возможность освобождения тех из них, по отношению к которым не было достаточных улик[114].
После ознакомления со списком арестованных вышеуказанные товарищи 23 марта решили на своем заседании освободить некоторых обвиняемых инженеров, которые требовались для работы на шахтах. О чем были проинформированы Сталин и Рыков[115].
21 марта комиссия по «Шахтинскому делу» решила всячески ускорить его передачу в Верховный суд СССР для слушания дела в Москве. Крыленко обязали выехать в Ростов для составления следственного материала и окончить его подготовку в месячный срок.
ГПУ Ростова и Харькова обязали содействовать Крыленко в его работе. Органам безопасности предлагалось представить точный список лиц, арестованных по «Шахтинскому делу», и места их заключения. Освобождение этих лиц могло производиться только с согласия комиссии Политбюро. Согласно договору с германским правительством в случае настаивания с их стороны было разрешено свидание с арестованными немцами[116].
Через неделю, 28 марта 1928 г., Евдокимов из Ростова-на-Дону сообщил, что приехавшие из Москвы пять сотрудников приступили к работе. Трое по указанию Крыленко оформляли дела, а двое вели допросы. Было доложено, что уже отпечатаны девять томов дела и проведены очные ставки, которые прошли «хорошо»[117].
Решением Президиума ЦИК СССР от 28 марта 1928 г. дело о «шахтинских» рудниках передали для заслушивания в специальное судебное присутствие Верховного суда СССР. Было предложено поручить Прокурору Верховного суда СССР принять вытекающие из настоящего постановления меры[118].
30 марта 1928 г. состоялся пленум Северо-Кавказского комитета ВКП(б). Основным докладчиком на нем был полномочный представитель ОГПУ по СКК Евдокимов. В докладе он коснулся вопроса о разрыве в 1927 г. отношений с Англией, связав этот факт с участившимися случаями поджогов, вредительством и другими подобными действиями, которые с подачи ГПУ стали называть «диверсии». Органы ГПУ, отмечал Евдокимов, начали суммировать, подбирать, квалифицировать и анализировать информацию по фактам диверсий. В результате было установлено, что наибольшее число серьезных случаев вредительства и аварий происходило на участках производства, которыми руководили лица, по выражению докладчика, наиболее энергично вспоминающие «Боже, Царя храни».
