Ученый юрист замолк и швырнул человечка на стол.

– Очень, очень интересно! – воскликнул граф Герольдинген. – Я очень признателен вам за этот маленький доклад, господин доктор.

Фрау Марион заявила, что она ни одной минуты не стала бы держать подобной вещи у себя в доме. Она испуганными глазами взглянула на тощее, скелетообразное лицо фрау Гонтрам.

Объяснение юриста произвело большое впечатление и на Франка Брауна. Глаза его блестели. Он порывисто направился к тому месту, где сидел, теперь уже один, профессор, и притронулся к его плечу.

– Дядя Яков, – прошептал он как бы в забытьи, – дядя Яков!

– В чем дело, племянник? В чем дело? – И, не дожидаясь ответа, старик последовал за молодым человеком к окну.

– Дядя Яков, – сказал Франк, – вот же оно, то, чего тебе недостает! Это лучше, чем забавляться лягушками, обезьянами и подростками. Да, дядюшка, решись и проложи путь – такой, где до тебя никто еще не ходил!

Голос молодого человека дрожал. Вид у него был странный.

– Я тебя не понимаю, – устало сказал профессор.

– О, ты должен это понять! Разве ты не слышал, что он говорил? Создай существо вроде этого человечка, существо во плоти и крови! Ты в состоянии это сделать! Ты, никто другой в мире!

Профессор вопросительно взглянул на своего племянника. Голос последнего звучал так убежденно, в нем слышалась такая вера, что старик невольно заинтересовался.

– Я серьезно говорю, что не понимаю. Выскажись же яснее!

Франк энергично покачал головой:

– Не здесь, дядя. Я провожу тебя домой, если ты ничего не имеешь против.

Горничная Мина, заменившая Софию, разносила в эту минуту кофе. Франк взял с подноса чашку, одним глотком выпил ее и то же самое сделал с другой. София, другая девушка, сбежала от своего утешителя Монена, и доктор суетился кругом, деловитый, как коровий хвост в облаке слепней. Он явно все еще ощущал потребность что-то промывать и что-нибудь щупать. Обратив внимание на деревянного человечка, виновника суматохи, он сдул с него пыль и стал тщательно вытирать салфеткой. Но это ни к чему не привело. Пыль, оседавшая веками, так плотно пристала к деревянному человечку, что ее невозможно было удалить: салфетки одна за другой покрывались густым слоем грязи, а божок все так и не становился чище. Видя это, Монен изловчился, размахнулся и бросил человечка прямо в крюшон.

– Пей, пей, уродец! – воскликнул он. – На тебя не обращали внимания в этом доме, наверное, у тебя жажда. – Тут он вскочил на стул и произнес по адресу виновниц торжества большую речь, каковую закончил так: – Пожелаю, чтобы они на всю жизнь остались такими невинными созданиями, как сейчас! Желаю им этого от всего сердца!

Само собой разумеется, это была ложь – он вовсе этого не желал. И никто этого не желал, а меньше всего – сами виновницы торжества. Но они аплодировали вместе со всеми, а затем подошли к оратору, сделали книксен и поблагодарили.

Капеллан Шредер, стоя возле советника юстиции, ругался, что близится срок, когда будет введено новое гражданское уложение. Еще десять лет – и конец Кодексу Наполеона. На берегах Рейна будет господствовать то же право, что и в Пруссии, – экая нелепость, даже трудно такое себе представить!

– Да, – вздохнул советник юстиции, – а сколько работы! Сколькому придется вновь научиться. Как будто без этого мало хлопот. – В сущности, все это было ему совершенно безразлично – он столь же мало знал гражданское право, сколь и рейнское. Слава господу, пора обучения для него давно прошла!

Княгиня простилась и взяла с собою в экипаж фрау Марион. Ольга осталась опять у подруги. Другие тоже разошлись, один за другим.

– Не пора ли и нам, дядя Яков? – спросил профессора племянник.

– Погоди минутку, – ответил тайный советник, – нет еще моего экипажа. Он сейчас, наверное, приедет…

Франк Браун уставился в окно. По лестнице проворной белкой, несмотря на свои сорок лет, промчалась маленькая фрау Доллинджер. Споткнулась обо что-то, упала, снова вскочила на ноги, побежала к огромному дубу и обвила ствол руками и ногами; и бездумно, пьяная от вина и страсти, стала целовать дерево горячими воспаленными губами. Станислав Шехт подбежал к ней и оторвал от ствола, точно жука, крепко впившегося в него ножками. Он сделал это не грубо, но с приложением силы – все еще трезвый, несмотря на огромное количество употребленного вина. Фрау кричала, отбиваясь руками и ногами, ей не хотелось отрываться от гладкого дерева. Но Шехт поднял ее и понес. Она узнала его, сорвала шляпу с головы и начала целовать прямо в лысину – громко крича и сопя.

Профессор поднялся и подошел к советнику юстиции.

– У меня к вам просьба, – сказал он. – Не подарите ли мне этого своего божка?

Фрау Гонтрам поспешила ответить вместо мужа:

– Конечно, господин советник, с удовольствием. Эта вещица куда более подходит для холостяков, чем для семейного дома.

Она вытащила человечка из крюшона, но при этом так неосторожно, что фигурка ударилась о край кувшина. И опять по дому разнесся звон посуды… Дорогой хрустальный сосуд разбился вдребезги, осколки брызнули в разные стороны, а содержимое разлилось по столу и потекло сахарным потоком на пол.

– Пресвятая Богородица! – закричала фрау Гонтрам, разводя руками. – Как хорошо, что этот противный человечек уйдет наконец из нашего дома!

До Лендениха, где находился дом тайного советника, было полчаса езды; всю дорогу тен Бринкен и его племянник молчали. Франк сидел, откинувшись назад и полузакрыв глаза, весь погруженный в свои мысли. Тайный советник внимательно наблюдал за ним. Наконец экипаж покатился, подпрыгивая, по ухабистой мостовой. Так встретила их деревня Лендених. В центре ее располагалась большая усадьба Бринкенов с садом и парком, занимавшими почти четырехугольное пространство. Главный дом находился внутри, на улицу же выходило несколько второстепенных старых построек. Карета повернула за угол мимо ниши со статуей св. Непомука, покровителя деревни. Ниша была вделана в каменную ограду господской усадьбы. Перед статуей, украшенной цветами, теплилась неугасимая лампада.

Въехав в ворота, открытые привратником, карета остановилась у подъезда.

– Принеси нам вина, Алоиз, – велел тайный советник служке, вышедшему навстречу, – мы будем в библиотеке. – И обратился к племяннику: – Ты останешься у меня ночевать, Франк, или приказать кучеру дожидаться?

– Ни то ни другое, – ответил Франк, – я пойду в город пешком.

Они пересекли двор. Дом был одноэтажный, невысокий; собственно говоря, состоял он из одного огромного зала, куда вела небольшая передняя. По бокам располагались два небольших покоя. У стен стояли стеклянные витрины с разными предметами римской эры: все это добыли из разграбленных гробниц. Пол устилали тяжелые ковры. Обстановку дополняли два письменных стола, два-три дивана и несколько кресел.

Двое вошли. Профессор положил деревянного человечка, все время находившегося у него в руках, на один из диванов. Служитель зажег свечи и принес из погреба запыленную бутылку.

– Можешь идти, – сказал ему профессор, – но не ложись еще – племянник не будет здесь ночевать, тебе придется его выпустить. – Когда служитель вышел, профессор чуть придвинул кресло к племяннику и уселся возле него. – Итак?

Франк отпил несколько глотков вина. Взяв в руки человечка, стал его рассматривать.

– Все черты ясно выступают теперь. Вот глаза, вот нос, вот рот. Взгляни-ка, дядя, не кажется ли тебе, что он скалит зубы? Руки у него коротковаты, а ноги срослись до колен. Курьезная вещица. – Франк поднял человечка, повернул его в одну, потом в другую сторону. – Осмотрись, человечек, – сказал он, – здесь твоя новая вотчина. У господина Якова тен Бринкена ты еще более на месте, чем в доме Гонтрамов. Ты стар, – продолжал он. – Тебе четыреста-шестьсот лет, может быть, и больше. Отца твоего повесили, потому что он был убийцей или конокрадом, а может, он высмеял в стихах какого-нибудь барона или епископа. Все равно, по понятиям своего времени он считался преступником – и его повесили. И вот последней жизнетворной каплей, последним плевком жизни но оплодотворил землю и создал тебя, странное существо. Земля, мощная, огромная, создала тебя, жалкого, безобразного человечка… В полночь, дрожа от страха и шепча заклинания, они выкопали тебя на распутье. И в первую же минуту, когда ты при свете месяца явился в мир, ты увидел своего отца, висящего на виселице. Отца твоего они повесили, а тебя заботливо унесли к себе в дом. Отныне ты должен был обогащать их: приносить деньги и любовь. Они знали, что ты вместе с тем принесешь им и страдания, доведешь до отчаяния и в конце концов до смерти. Они хорошо это знали и все ж приходили на распутье, с заклинаниями выкапывали тебя и уносили домой, рискуя всем ради золота и любви…