Это заинтересовало княгиню более всего. Она спрашивала подробности, заостряясь на мелочах, и заставляла переводить латинские и греческие термины. И тайный советник раскрывал свои паучьи тайны. Он смаковал свои слова, и слюна неаппетитно текла по его отвислой губе. Среди этого потока рискованных объяснений он вдруг вворачивал «ваше сиятельство», «княгиня», и это смешение бесстыдства с почтительностью доставляло ему, похоже, особенное удовольствие. А она слушала его – вся красная, возбужденная, всеми порами своего тела вдыхающая эту дразнящую атмосферу «научной беседы».
– Занимаетесь ли вы только опытами над обезьянами, господин тайный советник? – спросила она.
– Нет, я делаю также опыты над крысами и морскими свинками. Не пожелали ли бы вы когда-нибудь присутствовать?
– О, с удовольствием, с удовольствием! – И для того, чтобы поддержать достоинство, она прибавила с деланой серьезностью: – Вы знаете, господин тайный советник, ничем я не интересуюсь так, как медицинскими исследованиями. Мне думается, что из меня вышел бы дельный врач.
– Без сомненья, ваше сиятельство.
По оскалу его зубов можно было догадаться, что научное притворство этой толстой дамы немало забавляет его. Но тайный советник хранил сокровенное желание продать Мелен и не забывал этого. И опять он заговорил о розах и камелиях. Ах, каких хлопот стоит ему это мелемское поместье. У него так много дел и так мало времени. А между тем какое чудное поместье! Чего стоит один только вид с балкона!
– Может быть, ваше сиятельство, пожелали бы…
Княгиня Волконская уже не колебалась:
– Решено, я покупаю у вас эту усадьбу! Молодой человек! – остановила она вдруг проходившего в это время мимо нее Франка. – Ваш дядя обещал мне показать кое-какие опыты – разве это не в высшей степени любезно с его стороны? Присутствовали вы когда-нибудь на них?
– Нет, – ответил Франк, – они меня совершенно не интересуют.
Он повернулся, чтобы идти, но она удержала его.
– Дайте, прошу, папиросу – и налейте вина! – Ее грубые инстинкты, пробужденные разговорами тайного советника, не могли успокоиться. – Скажите, не думаете ли вы, что профессор не ограничится животными и… и… начнет производить опыты и над людьми?
Франк, видевший насквозь ее мысли, улыбнулся.
– Ну конечно, княгиня! Дядюшка как раз только что открыл специальный способ искусственного оплодотворения… такой, что при нем женщина не чувствует ничегошеньки – абсолютно ничего, пока в один прекрасный день не понимает, что беременна, чуть ли не на четвертом-пятом месяце! Берегитесь господина тайного советника, ваше сиятельство, – кто знает, вдруг и вы уже…
– Избави боже! – воскликнула княгиня.
– Не правда ли, – заметил Франк, – это не очень приятно? Особенно когда ничего не имеешь с этого!
– Ах! – Громкий крик горничной Софии прервал объяснения Франка; крик – и звон разбитой посуды. Все повскакали с мест. Оказалось, что-то сорвалось со стены и сверзилось прямо на голову девушке. Испуганная, она уронила поднос, полный чашек с кофе.
– Жаль севрского сервиза! – преспокойно заметила госпожа Гонтрам. – Но что там, собственно, случилось?
Доктор Монен подбежал тотчас же к плачущей девушке, срезал прядь волос, промыл открытую рану, остановил кровь желтой железистой ватой, не забыв при этом потрепать хорошенькую горничную за щечки и тайком коснуться упругой груди. Дал ей выпить вина и начал что-то нашептывать на ухо… Тем временем гусар поднял с пола странную вещицу, вызвавшую всю эту суматоху. Он рассматривал ее долго и с удивлением.
На стене дома висели всевозможные редкости. Какой-то идол, фигура полумужская-полуженская, разрисованная желтыми и красными полосами; пара старинных ботфорт, для верховой езды, с огромными испанскими шпорами; коллекция покрытых ржавчиной ружей. Далее – отпечатанный на сером шелке докторский диплом, выданный кому-то из предков Гонтрама иезуитской коллегией в Севилье; великолепное распятие из слоновой кости в золотой оправе и, наконец, тяжелые буддистские четки из красных, отшлифованных в виде роз камней.
Вещица, упавшая на голову служанки, висела на самом верху. На обоях виднелась ясно полоска от гвоздя, вырвавшегося из ослабевшей штукатурки. Коричневая запыленная вещица из твердого как камень дерева изображала какого-то старенького сморщенного человечка.
– Ах, вот как! Это наш Альраунхен, подземный человечек, – сказала фрау Гонтрам. – Хорошо, что это случилось с Софией: кость у нее – парижская, твердая, такая выдержит. Подвернись в эту минуту Вольфхен, этот отвратительный уродец раздробил бы ему череп.
– Эта вещичка находится в нашей семье уже около двухсот лет, – объяснил советник. – Человечек однажды уже выкинул подобную штуку, упав ночью на голову деду. Впрочем, дед был в ту ночь навеселе, что случалось с ним нередко, как с любителем хорошего вина.
– Что изображает эта вещица? И для чего она служит? – заинтересовался лейтенант.
– Да для того, чтобы привлекать богатство в дом, – ответил Гонтрам. – Уж так гласит старинное поверье. Манассе объяснит вам это подробнее… Пожалуйте-ка сюда, господин всезнающий коллега. Выкладывайте историю подземного человечка.
Манассе отнекивался.
– Да ведь эта байка всем известна!
– Никому решительно не известна, по крайней мере из присутствующих, – возразил лейтенант. – Вы слишком высокого мнения о современном образовании.
– Не упрямьтесь, Манассе, – сказала госпожа Гонтрам. – Мне тоже хотелось бы знать, что это, собственно, за штука.
Всезнающий доктор взял в руки человечка и приступил к объяснению. Говорил он сухо, деловито, не возвышая и не понижая голоса, как лектор, не придающий своей теме особенного значения.
– Альрауна, альбрауна, мандрагора, мандрагола – mandragora officinarum. Растение, принадлежащее к пасленовым. Произрастает по берегам Средиземного моря, затем – на юго-восток Европы и в Азии до Гималайского хребта. Листья и цветы содержат сильное вещество, прежде употреблявшееся как снотворное. Именитая врачебная школа в Салерно пользовалась им при операциях. Известно также, что листья этого растения употребляли как табак, а настой из плодов – как любовный напиток. Но главную роль в поверье играет корень. Уже у Пифагора упоминается о странном сходстве этого корня со старичком или старушкой. Уже в то время верили в магию свойств этого корня, верили, что посредством его можно сделаться невидимкой или что он может служить талисманом против чьего-либо колдовства. В Германии старинное поверье окрепло в начале Средневековья в прямой связи с Крестовыми походами. По нему, преступник, повешенный нагишом на распутье, теряет, в момент, когда петля затягивает ему шею, последнее жизнетворное семя – и это начало, упав на землю, проникает вглубь и оплодотворяет ее: отсюда и возникает существо мужского или женского пола – Альраунхен. Ночью являлись, чтобы выкопать его. Ровно в полночь надо было стать с лопатой в руках как раз под виселицей и, вместе с боем часов, приступить к работе. При этом советовалось из предосторожности заткнуть себе уши ватой или воском, потому что, когда вырывали человечка из земли, он поднимал такой крик, от какого всякий в ужасе падал на землю, – этот момент, кстати, Шекспир у себя обыграл. Итак, выкопав человечка, его забирали домой, помещали в надежное место, с каждого обеда приносили ему чего-нибудь поесть и раз в неделю купали в вине. Зато он приносил счастье в судебных процессах и на войне, отводил колдовство и привлекал в дом много денег. Кроме того, он же способствовал плодовитости женщин и помогал при родах. Но вместе с тем – создавал там, где водворялся, страдания и муки. На домочадцев насылал всевозможные несчастья, а хозяина превращал в скупца, затмевал в нем чувство стыда и доводил до преступления. В конце концов, соблазнившийся им погибал и попадал в ад. Несмотря на это, альрауны были в большом ходу, служили предметом торговли и достигали высоких цен. Говорят, что Валленштейн всю жизнь не расставался с таким оберегом. То же рассказывают и о Генрихе VIII, короле Англии, несколько раз вступавшем в брак.
