© АО «Издательский Дом Мещерякова», 2025

Глубокая, глубокая осень. Убранные поля опустели, и на межах остались только качающиеся от ветра сухие кустики полыни и полевой рябинки.

В саду медленно опадают листья и сметаются во все канавки и впадины дорожек. А скоро земля застынет, и в морозном воздухе запорхают первые снежинки.

Но пока ещё не хочется в дом; бродишь по пустым, засорённым дорожкам в саду, ищешь на дереве забытое, неснятое яблоко, которое кажется вкуснее тех, что лежат в подвале на свежей соломе. Ходишь, к чему-то прислушиваешься и всё осматриваешь, как будто в последний раз. В березнике – пустые, покинутые гнёзда грачей, в цветнике – поломанные намокшие цветы и не высыхающая весь день роса.

Бывают ещё тёплые дни, с утра на горизонте, в блеске солнца, в чуть заметной прозрачной синеве, чётко белеют сельские церкви, желтеют полосы дальних лесов, блестит паутина на мокрой листве кустов. Но в воздухе нет уже летней ласкающей теплоты, запахов кашки и цветущей медовой гречихи, – в нём холодная прозрачность и печальная тишина.

И леса, тронутые первыми утренними заморозками, убраны пышной желтизной, которая отражается на лице золотым светом, когда идёшь по узкой лесной тропинке, отводя руками ветки орешника.

Подходит то время, когда жизнь со двора переходит в дом. Скоро будут вставлять зимние рамы. Иван в фартуке приносит их с чердака и обыкновенно ставит в передней, прислонив к стенке, где Таня с полоскательницей и полотенцем моет и протирает стёкла, дыша на них.

Нам предстоит небезынтересная работа – помогать Ивану, подавать ему стамеску, паклю, резать длинными полосками бумагу для оклейки окон и, утащив кусочек замазки на свои нужды, раскатывать в длинные сосульки и лепить из неё разные фигурки.

И при вставке каждой рамы Катя непременно насажает в ватку между рам маленьких фарфоровых куколок, чтобы потом смотреть на них через стекло вставленной рамы.

В гостиной, кроме окон, вставляют ещё стеклянную дверь, которая выходит в сад на балкон. Приносят большую корзину сухой мякины, насыпают за дверь для тепла, вставляют двойную зимнюю раму, и тогда в этой большой комнате становится тепло и по-зимнему уютно.

Дядюшка, посоветовавшись с нами, не пора ли ему переменить свою летнюю резиденцию на зимнюю, передвинет от окна своё кресло к печке, и в гостиной начнутся долгие осенние, а потом зимние вечера.

Вокруг овального преддиванного стола чинно стоят полукругом мягкие кресла в парусиновых чехлах, из-под которых виднеются внизу медные колёсики. Когда большие сидят вечером, занявшись разговором, за креслами хорошо бывает затеять игру в прятки.

Направо от дивана, в углу – камин; он уже давно не топится, и туда кладут всякие пустые коробки, верёвочки от покупок, если только дядюшка не успел подобрать их себе.

В доме у всех есть свои любимые места, в особенности зимой. Крёстная всегда обыкновенно сидит на диване за столом, накинув для тепла на плечи большой платок, и раскладывает пасьянс. Мать сбоку стола в кресле вяжет чулок, с котом на коленях. Дядюшка у печки в своём кресле.

Для нас самое приятное – пристроиться сбоку крёстной на уголке диванного стола и на его гладкой поверхности смотреть картинки в старых журналах, которые уже давно знаешь наизусть. А то просто разляжемся на полу и подрисовываем на картинках всем лошадям дуги, мужчинам – усы.

Другие комнаты, когда дома нет молодёжи, – не освещаются. В большой зал с его высокими зеркалами и тёмными по вечерам углами мы боимся даже заглядывать. Только иногда пойдём с Катей к дверям, осторожно раздвинем портьеру и с замиранием сердца смотрим туда. В зеркалах жутко отражается свет из гостиной, как призраки с лампами стоят в полумраке цветы и высовываются в полосу света, падающего из гостиной.

В углу, за цветами, стоит наше любимое большое кресло, в котором мы свободно усаживаемся вдвоём с Катей. Но сидеть по вечерам одним здесь страшно, так как всегда кажется, что сзади в тёмном углу стоит кто-то.

В зале бывает хорошо, когда Таня принесёт лампу из передней, и мы на просторе затеем беготню или начнём кружиться до тех пор, пока в глазах не завертятся пол и потолок.

В передней, где стоят вешалки с шубами и нянькин сундук, по вечерам тоже страшно. И если нужно пройти через неё в спальню, – пробегаем зажмурившись.

Ещё любимое место – в столовой за чайным столом. Бывало, пролезешь туда по расстроенным пружинам, за спиной матери к окну, станешь коленями на край дивана и рассматриваешь своё лицо в самоваре, навалившись животом и локтями на стол, пока не велят сесть как следует.

Впрочем, есть ещё одно местечко – в углу за буфетом, куда на шишечку отдушника вешается чайное полотенце. Здесь мы обыкновенно сидим, когда захочется помечтать. Но чаще прибегаем сюда во всех несчастных случаях жизни.

Однако лучше всего всё-таки в гостиной.

Здесь всё знаешь и любишь до последней мелочи: и знакомый полукруг кресел, и какой-то особенно приятный запах, должно быть, от старинного красного дерева, который всегда держится в гостиной, и даже отдушники на камине с оборванными медными цепочками. Откроешь половинки его железных дверей и роешься, пересматривая все коробочки и ящички.

А когда на праздники приедет молодёжь – старшие братья и сёстры, – тогда дом, обычно тихий, принимает совсем другой вид: парадные комнаты освещаются по вечерам, из зала слышатся звуки рояля, голоса молодёжи. И мы с Катей с нетерпением ждём зимних праздников – Рождества и Святок.

Зимний Николин день уже прошёл. И мы один раз утром, вскочив с постели, увидели в окно снег.

– Зима! Зима! – закричала Катя, захлопала в ладоши и, не удержавшись, села на подушки.

На дворе всё побелело – крыши, навесы конюшни, сруб колодца, – всё покрылось свежим, пухлым слоем молодого снега. Висячие ветки берёзы перед окном, все осыпанные блестящим белым инеем, пригнулись ещё больше книзу под его тяжестью. В комнатах стало по-зимнему светло, а от рам по-новому пахло зимой.

Я живо надел сапоги. Но Катя не могла сама застегнуть пуговицы на своих башмаках и застряла.

– Что за противные, ну что это!.. – закричала она, жестом отчаяния показав на свои ноги с незастёгнутыми башмаками.

Как я счастлив, что со дня своего ангела отделался наконец от этих проклятых башмаков с пуговицами. Таня и нянька как-то ловко застёгивают их шпильками, но мы ломаем себе пальцы, сосём их и если некому помочь, то кончаем слезами и клятвами – лучше ходить совсем босиком, чем терпеть эту муку.

Покончив с башмаками и наскоро надев свои шубки с красными подпоясками, мы прошмыгнули поскорее в сени. Только бы никто не перехватил по дороге и не отправил умываться и молиться Богу, – самые неприятные процедуры.

– Зима! Зима! – закричала Катя, захлопала в ладоши…

В сенях на нас пахнуло запахом мороза. Мы вышли на крыльцо. В свежем морозном воздухе была зимняя мягкость и тишина. На покрытых инеем липах, распушившись, сидели вороны и галки. По двору был проложен первый зимний след на санях. И из трубы кухни, сквозь покрытые инеем ракиты, от топившейся печки поднимался дым, который на свежем морозном воздухе пахнул по-новому.

В воротах сарая стояли выдвинутые наши большие ковровые сани. Они употреблялись только для больших поездок. И мы сейчас же приступили с расспросами к проходившему из кухни Ивану. Он шёл к саням, и у него была уздечка на руке. От него мы узнали, что сейчас посылают на станцию за большими братьями и сёстрами.