– Ну что, молодцы, приедут наши сегодня? – сказал он, увидев нас и продолжая поглаживать свои волосатые руки.

Мы сказали, что приедут, и полезли на постель.

– Это хорошо, – сказал дядюшка. – Ну, что поделывали нынче?

Мы рассказали, что ходили гулять, топили печку, а сейчас сидели за буфетом.

– Это хорошо, – сказал опять дядюшка. – А баню ещё не топили?

– Нет, баню, кажется, завтра будут топить, – сказали мы.

– Пойдёте мыться?

– Должно быть, пойдём.

– С кем же вы пойдёте?

– Я с мальчиками, Катя – с девочками.

– Так, – сказал дядюшка. – Это хорошо.

– Отчего это у тебя такие волосы на руках? – спросила Катя, сев на пятки.

– А у тебя разве нету?

– Нет, – сказала Катя.

– Покажи-ка.

Катя показала ему обе руки ладонями кверху. Дядюшка посмотрел на её руки.

– Да, нету, – сказал он. – Ведь я от Адама произошёл, оттого у меня и волосы.

– От Адама? – спросила Катя.

– Да.

Мы молчали.

– А что, самовар подан?

– Должно быть, подан.

– Ну, в таком случае надо вставать. Давайте мне сапоги.

Мы подали ему сапоги. Он, сев в кресло, натянул их за ушки на ноги и, по обыкновению не подпрятав ушек, встал.

Борода у него была смята на одну сторону, а правая щека и глаз были красны от сна. Потом постояли и посмотрели, как он умывался, широко расставив ноги перед умывальником, фыркая и растирая руками короткую красную шею, – и пошли в столовую.

На диване у валика дремал старый рябый кот – наш враг, – который не понимал никакой игры и на всякое обращение к нему только шипел и царапался лапой наотмашь. Благодаря ему у нас с Катей вечно все руки были изодраны.

Мы накричали на него, натопали ногами и добились того, что он всё-таки спрыгнул под стол, а нам очистилась дорога по дивану к окну.

Большие, напившись чаю, перешли в гостиную, а мы отправились к Тане. Она принесла с чердака неглаженое бельё, захватила из передней жестяную лампу и пошла в зал, чтобы там на просторе развесить бельё по стульям и катать его.

Мы пристроились тянуть простыни, взявшись за концы и собрав их сборками в руки.

Одинокая лампа, поставленная под зеркалом, странно освещала большую комнату, оставляя тёмными углы.

Кончив, Таня уложила бельё в корзину, потом сняла башмаки, чтобы не стучать, и мы пошли бегать по залу, а набегавшись, сели втроём в кресло и стали говорить.

– Давайте потушим лампу, – сказала Катя.

Мы погасили лампу и сидели некоторое время молча, глядя на полосу света, под косым углом падавшую на пол из двери гостиной и освещавшую угол подзеркального стола.

Разговор зашёл о страшном.

– Отчего это так, – сказала Катя, – днём здесь не страшно, а вечером страшно?

Я сказал, что от темноты.

– На чердаке днём светло, а ты пойдёшь туда? – сказала Катя.

Я представил себе чердак, где всегда что-то гудит и из разбитых окон, пугая, с шумом вылетают галки, и не знал, что сказать.

– А вот за буфетом хоть и темно, а там сколько угодно можно сидеть. Я вчера с полчаса там просидела.

– Это ты сидела, когда рядом в гостиной народ был, – возразила Таня, – а в полночь сядешь?

Теперь Катя не знала, что сказать. Но потом, помолчав немного, по своему обыкновению, пустилась в философию.

– А отчего страшно бывает? – спросила она.

– Отчего же так не от них, – сказала Таня.

Мы немножко подобрали ноги и промолчали.

– А всё-таки самое страшное – здесь в зале, – сказала Катя, – это после того, как дядюшка нас напугал.

– Я сама видела, как в этом углу стояло что-то серое, – сказала Таня.

– Ничего ты не видела, – сказал я.

– Нет, видела, видела! Хотите?..

Мы ничего не хотели; не стали с ней спорить и поскорее переменили разговор, потому что хорошо знали, что ей только дай волю, как сейчас съедет на мертвецов и разбойников.

Она – хороший человек и товарищ, но у неё какая-то несчастная страсть – пугать нас. Бывало, заведёт в тёмный угол под предлогом желания показать что-то интересное, вставит в рот тлеющую спичку и начнёт дышать на нас огненной пастью так, что мы, сломя голову, бросаемся в гостиную. Или начнёт в сумерки страшные рожи строить, приговаривая:

– Посмотри-ка на меня!.. А ты знаешь, кто я?

А то иногда приедут гости и нас, маленьких, соберётся человек пять; она зазовёт всех в спальню слушать сказки. Мы усядемся все по-хорошему, рядком на лежанку, она потушит лампу, сядет сама к стенке и начнёт рассказывать такое, что на каждом шагу так и сыплются они, ведьмы да мертвецы; потом вдруг на самом страшном месте упрётся ногами в стену, а в нас спиной, ухнет и выпрямит ноги. Мы, не удержавшись на гладких плитах лежанки, с воплем все летим на пол, а потом с рёвом, кто на четвереньках, кто как, бросаемся на светлое место в гостиную или в столовую.

Если бы не это, она была бы незаменимым для нас человеком и добрым товарищем. Летом она разыскивает нам в саду удивительно вкусные травы, которые мы набираем себе в подолы, и к отчаянию няньки зеленим всё, что не наденут на нас. Выбегает с нами во время первой грозы на дождь и подставляет голову под водосточную трубу.

У Тани румяные губы, русые волосы, стеклянные разноцветные бусы на груди, которая у неё как-то странно увеличилась к этой зиме. Она звонко хохочет и, когда бегает по зале, так проворно увёртывается, что её трудно поймать. А летом всегда вплетёт себе венок из васильков и наденет его на свою русую головку.

Мы прислушались к голосам, доносившимся из гостиной, там говорили о том, что долго не едут и что поднимается уже метель. И так было странно слышать эти голоса.

– Как будто неизвестно, кто говорит, – сказала Катя.

Мне были знакомы эти состояния, когда как-то переставишь способность понимания и самые знакомые голоса близких начинают казаться неизвестными и незнакомыми.

Я сделал так, и мне тоже показалось, что голоса какие-то незнакомые, странные.

А было уже семь часов. В березнике всё сильнее и сильнее шумел по вершинам деревьев ветер и лепил в окна большими, пристающими к стеклу хлопьями. Начинали уже беспокоиться и при каждом собачьем лае высылали Таню посмотреть, не наши ли едут.

Мы, накинув шубки поверх головы и запахнувшись, так что торчали только одни носы, вместе с нею выбегали в сени.

Ничего не было слышно. Только равномерно, пустынно, с каждой минутой усиливаясь, шумел ветер в деревьях да изредка, налетая порывами, крутил с угла крыши снег и сыпал им в затишье сеней в лицо, как мелкой сухой пылью.

От ожидания, что вот-вот сейчас зазвенят сквозь шум метели бубенчики и подъедут к крыльцу сани, нам не терпелось, не сиделось.

– Пойдём в гостиную, – сказала Катя.

Мы захватили с собой игрушки: Катя – свою рыжую куклу, я своего плюшевого медведя, проскочили через тёмную столовую и вошли в гостиную.

Мы захватили с собой игрушки: Катя – свою рыжую куклу, я – своего плюшевого медведя, проскочили через тёмную столовую и вошли в гостиную

Здесь все сидели на своих обычных местах, за своими обычными занятиями. Дядюшка в тёплой куртке, сгорбившись и покуривая папироску, сидел у печки. Крёстная на диване с большим платком на плечах. Мать сбоку в кресле с вязаньем на коленях.

Крёстная раскладывала пасьянс. Новые карты приятно скользили по столу. Мы залезли к ней за спину, под платок.

Балконную дверь всю залепило снегом. А за окном, белея в свете лампы, мотался от ветра выскочивший из-за рамы клок пакли и двигалась по стеклу сухая ветка малины.

– Ой, кто это! – сказала Катя, дотронувшись под платком до моей руки.

– Это моя рука.

– А я так испугалась, мне показалось, что кто-то чужой.

– Тебе всегда кажется, – сказал я.

– Что вы тут возитесь, – сказала крёстная, ощупав нас рукой.