И правда, когда мы в столовой пили чай, к парадному подали запряжённые гуськом сани.

– Ох, лошадей подали, – сказала, забеспокоившись, крёстная и подошла к окну.

– Таня, Танюша! Давай, матушка, Ивану шубу для мальчиков и два больших платка для девочек… да валенки. Поживее, куда пошла?.. Это что тут такое? – сказала она, наткнувшись ногой на кошачье блюдце в уголке у буфета. – Это Марья Ивановна всё носится с своими кошками, пройти нельзя от этих черепков.

– Не горячитесь, пожалуйста, – сказал дядюшка, подойдя к двери столовой в своих меховых туфлях и подмигнув нам, как он всегда делал, когда при нас вступал в разговор с крёстной и чем-нибудь задевал её, – а то вы своим криком не только кошек, а и людей всех разгоните.

Крёстная, озабоченная отправкой, ничего не ответила. В сани понесли и наложили шуб, больших платков и валенок. Крёстная сама, накинув на плечи большой платок, вышла без калош на крыльцо.

Мы, не допив чашек, побежали в угольную, откуда можно было видеть, как сани поедут по берёзовой аллее к воротам. Подставили стул и, став на него вместе, стали смотреть в незамёрзшую верхнюю часть окна.

– Подвинься, мне не видно, – сказала Катя.

– Куда ж я подвинусь? Протри себе дырочку и смотри! – сказал я.

Скоро из-за выступа парадного показались одна за другой лошади и сани, которые мы узнали бы из тысячи других саней и лошадей, и, как будто радуясь молодому снегу, быстро покатили к воротам. Когда они повернули направо и за воротами скрылась задинка саней с разводом, мы слезли со стула.

Теперь нужно было придумать, чем занять себя, чтобы хватило сил и терпения дождаться вечера, когда приедут со станции.

Мы отошли от окна и рассуждали о том, как бы хорошо прокатиться сейчас первый раз в санях по первопутку.

Бывало, когда собираются куда-нибудь ехать, мы с самого утра начинаем надоедать всем и упрашивать взять с собой. И наконец добиваемся своего.

Как хороша зимняя дорога в мягкий морозный день!..

К парадному уже поданы сани, нас начинают одевать, суют руки в рукава, которых никак не найдёшь, повязывают сверху большим платком, в котором оставляют только маленькую дырочку для дыхания, и ведут на подъезд. Ноги то и дело наступают на полы шубы, платок сползает на самые глаза, так что ничего не видишь под ногами.

Но на дворе так хорошо пахнет морозом и дымом от затопленных печей, сани так удобны и предстоящая дорога так заманчива, что крепишься и терпишь всякие неприятности, тем более что дорогой можно прокопать дырку больше и смотреть по сторонам.

Привалишься в санях к высокой спинке, которая изнутри обита сукном, лошади тронут, лихо пронесут мимо мелькающих берёз аллеи, деревенских изб, занесённых снегом, мелькнёт деревенская околица с посторонившимся пешеходом, и однообразная снежная равнина откроется перед глазами.

Покачиваясь и ныряя в санях по сугробам унылой зимней дороги, следишь за сонно мелькающими по сторонам дороги вешками, одинокими ракитами. В стороне сквозь мглистый, предсумеречный воздух виднеются дубовые вешки, пригнутые снегом, перелески. Подреза саней визжат и свистят по морозному снегу, когда лошади идут шагом, и нагоняют дремоту.

Сидеть наконец устанешь, и хочется поскорее приехать в тепло натопленные комнаты, где в столовой уже кипит самовар.

До вечера оставалось ещё много времени, и нужно было чем-нибудь занять его. Мы хотели посидеть на лежанке, но её ещё не топили. Очередные же дела, вроде вырезывания картинок, мы совершенно не могли делать от охватившего нас нетерпения. Выбрав в корзиночке на шкапчике от нечего делать два больших красных яблока и принюхавшись к ним, мы пошли шататься по дому.

– Молодые люди, – сказал дядюшка, опуская газету и взглядывая на нас поверх неё, когда мы проходили через гостиную, – как вы думаете, не пора ли мне устраиваться на зиму?

– Что ж, устраиваться так устраиваться, – сказали мы и предложили ему свои услуги по перетаскиванию кресла от окна к печке.

– Время-то у вас найдётся свободное?

– Найдётся, – сказали мы.

– А может быть, я отрываю вас от дела?

– Нет, сегодня у нас никаких особенно дел нет, – сказали мы.

– Ну, хорошо, будь по-вашему, – сказал дядюшка и, встав в своих туфлях с газетой с кресла, отошёл от него в сторону, как он отходил, когда Таня выметала из-под него.

Мы положили на ближний стул свои яблоки, направили у кресла колёсики, чтобы оно не забирало в сторону, и покатили.

Дядюшка шёл с газетой сзади.

– Так хорошо будет? – спросили мы, поставив кресло боком к печке.

Дядюшка сказал, что хорошо. И мы остались очень довольны.

– А в шашки сыграть не хотите?

– На деньги?

– Да уж как водится.

– Нет, мы лучше пойдём погуляем, – сказали мы, соображая, что он всё равно обыграет нас и испортит этим настроение на целый вечер.

– Ну, как вам угодно, – сказал дядюшка и принялся за свои дела.

Мы же после обеда пошли в новых валенках гулять и лазить по сугробам. А потом с красными щеками пришли домой, смотреть, как топятся печи, и слушать, как шипят и хлопают в них сырые дрова.

Мы втроём – Таня, Катя и я – сидели в передней против печки на полу, смотрели на огонь и говорили тихими голосами о том, когда приедут и не пора ли будить дядюшку.

После обеда, когда большие отдыхают и в доме стоит предсумеречная тишина, хорошо бывает пристроиться где-нибудь в укромном местечке и сидеть.

Поговорив около печки, мы встали и пошли обходить все свои уголки.

– Пойдём посидим за буфетом, – сказала Катя.

Я ничего не имел против этого. Мы прошли в столовую и присели в уголке за буфетом, притворив за собою дверку. Разговор опять зашёл о предстоящем приезде братьев.

– Ты теперь с мальчиками будешь всё время.

Я сказал, что, конечно, с ними, не вертеться же мне около девочек целую жизнь – и так надоели. И натянул за ушки сапоги, которые мне недавно купили вместо несносных башмаков. Я был постоянно озабочен тем, чтобы голенища не спускались вниз и не делали складок.

– Мне скучно будет, – сказала Катя и занялась дыркой, которую нашла у себя на переднике.

– Отчего же тебе скучно – ты будешь с девочками, – сказал я. – Что ты рвёшь, вот крёстная задаст тебе.

Катя оставила дырку и, вздохнув, уставилась в одну точку. Она, как никто, была способна по каждому ничтожному поводу впадать в меланхолию. Пухлая, румяная, с красной ленточкой сбоку в золотистых волосах, она была очень мила, в особенности когда на ней, как сейчас, был надет белый передничек; он немного жал ей под мышками, и она всё поводила плечом. А чулки с резинками натянулись и открывали пухлую, голую коленку.

Мы после обеда пошли в новых валенках гулять и лазить по сугробам

Я пересидел себе ногу от сиденья на корточках и хотел принести из гостиной ножную скамеечку крёстной, но круглые часы над дверью пробили четыре – время, когда просыпался дядюшка и приносили самовар.

– Пора будить, – сказала Катя.

Мы вышли из-за буфета и пошли будить дядюшку.

Он уже проснулся и, лёжа на большой дубовой постели, с высокими полукруглыми спинками, рассматривал свои руки.

В этой спальне тоже всё нам знакомо и мило, до последней мелочи: большой тёмный гардероб с выдвижным нижним ящиком, который всегда пищит, как немазаное колесо, когда его выдвигаешь; оборванное кожаное кресло – пара к тому, что в зале, – в которое дядюшка садится, когда надевает сапоги. Висячая этажерка с пыльными книгами и окно в сад, в которое виден угол погреба, куда мы бегаем за яблоками. На стене около гардероба висит на гвоздике охотничье ружьё, на которое мы всегда смотрим с интересом и страхом.

Самое большое удовольствие – это забраться к дядюшке на постель, пока он ещё не вставал, и поболтать с ним до чаю.