Я стою на тротуаре, как вкопанная. И впервые с тех пор, как это начало проникать в меня, я позволила этому остаться — знанию, правде, которая подкралась ко мне незаметно, словно капля в ведро, которое теперь наполнено до краев, и выплёскивается наружу, как бы я ни старалась удержать всё внутри. Я люблю Уилла.

Я не знаю, готов ли Уилл сказать это, и чувствует ли он то же самое. Но я знаю своё сердце, и на данный момент для меня этого достаточно.

Я медленно захожу в здание, не спеша поднимаюсь по лестнице, напевая первую песню, которую я спела, в то время как Уилл ловко играл на гитаре рядом со мной. Тепло пробирает меня до костей, когда я вспоминаю это, вспоминаю прошлую ночь. Всё, что произошло за такой короткий, приятный промежуток времени. Всё, что было до этого, медленнее, мягче, привело нас к этому.

Вернувшись в свою квартиру, я закрываю за собой дверь, затем пересекаю квартиру, направляясь по коридору в свою комнату.

Впервые с тех пор, как я встретила Уилла, я с нетерпением жду неизбежного, которое наступит, как только я засну. Потому что я знаю, какие сны мне будут сниться, какие сны я видела о нём.

И на этот раз, когда я проснусь утром, я буду наслаждаться воспоминаниями об этих снах, зная, что Уилл где-то рядом, хочет меня, ждёт с таким же нетерпением, как и я жду его, жду следующего раза, когда все эти мечты воплотятся в жизнь.

Глава 30. Уилл

Эта неделя просто надрала мне задницу. Но я ожидал этого, зная о наплыве деловых людей и туристов, который ожидается в эти выходные из-за затмения. Чего я не ожидал, так это того, насколько чертовски раздражительным это меня сделает — днём у меня едва хватало времени написать Джульетте, а наши вечерние звонки были поздними и короткими, потому что она рано ложится спать, а мои дни растягиваются до глубокой ночи. По крайней мере, завтра утром я наконец-то смогу вернуться к ней.

Мама собрала нас всех дома на поздний пятничный ужин — ужин с запеканкой на скорую руку, сожранный всей семьёй, которая приложила все усилия, чтобы подготовить нас к новым экскурсиям по винокурне, дегустациям, катанию на телегах, на пони и поглаживанию животных в сарае. Каждый сад тщательно прополот, каждый уголок в дегустационных залах отполирован до блеска.

Я чуть ли не брежу от усталости.

Но у меня есть разговор, который я откладывал и который больше не может ждать.

Папа сидит в кресле-качалке на заднем крыльце и играет на банджо — привычка, которую он приобрёл, чтобы расслабиться в конце дня после того, как он, к счастью, бросил курить трубку.

— Привет, пап. Есть минутка?

Его голос низкий и немного скрипучий, как всегда.

— Уилл, — он кивает на гитару, лежащую между его креслом-качалкой и мягким плетёным креслом, в котором всегда сидит мама. — Присоединяйся ко мне.

Я сажусь на мамин стул и берусь за гитару, тихо подбирая мелодию в такт его игре. Я слышал эту мелодию всю свою жизнь, и я учился играть на гитаре на слух, сначала улавливая мелодию, которую играл он, а затем учась импровизировать и гармонировать с ней.

— Как дела, пап?

Он усмехается.

— Несмотря на то, что этот дом в настоящее время переполнен вспыльчивыми, подверженными стрессу женщинами из Орсино, всё идёт хорошо, — он заканчивает песню и начинает новую мелодию. — Они слишком сильно волнуются. Эти выходные пройдут замечательно.

— Просто они справляются со всем через заботу. Они хотят, чтобы всё было идеально.

— Ничто не идеально, — говорит папа. — Но ты прав. Это потому, что им не всё равно, — он смотрит в мою сторону, его серо-зелёные глаза, такие же, как у меня, удерживают мой взгляд. — А как ты, сынок?

Я смотрю на гитару, делая вид, что слушаю его мелодию, прикидывая, как бы мне присоединиться к ней. Как будто я не знаю эту песню так же хорошо, как своё собственное имя.

Папа позволяет моему молчанию немного затянуться, а затем говорит:

— Мы с тобой... Я знаю, мы не очень-то разговорчивые люди, но чтобы ты знал, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, я здесь, сынок. Я тебя люблю. Ты можешь рассказать мне всё, что угодно.

Я смотрю на него снизу вверх, моё сердце учащённо бьётся, я подыскиваю слова, с чего начать.

Он прочищает горло.

— Просто... хотел это сказать. На случай, если у тебя остались какие-то сомнения.

— Спасибо, папа, — я с трудом сглатываю. — Это... много для меня значит. И... я тоже тебя люблю.

В доме раздаётся пронзительный крик — это наверняка Элеонора — за которым следует хлопанье дверей. Они с Мирандой, наверное, играют в догонялки, потому что Элеонора похожа на Гектора — если она не растратит свою энергию, то никогда не заснёт.

В воздухе снова воцаряется тишина, в траве стрекочут сверчки. Я перебираю струны гитары, потому что это помогает мне чем-то заняться, пытаюсь сформулировать свои мысли, набираюсь смелости спросить о том, о чём я думал с тех пор, как вернулся домой в воскресенье вечером. После того, как всё изменилось с Джульеттой.

— Папа, — тихо говорю я.

Он не смотрит на меня, просто продолжает играть на банджо.

— Да, сынок.

— Когда... ты встретил маму, когда вы только поженились, вы двое не были влюблены друг в друга, верно?

Он колеблется.

— Ну, я бы так не сказал.

— Но именно так ты рассказываешь историю.

— Так рассказывает эту историю твоя мать, — говорит он. — Ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она безумно влюблена в меня — не знаю почему, — он подмигивает так, как это делаю я, единственным доступным нам способом — дважды моргает, в уголках глаз появляются морщинки.

Я ошеломлённо хмурюсь, глядя на него. Когда я рос, мне говорили, что мои родители поженились, потому что это был наименее затратный и наиболее эффективный способ объединить соседние владения, который позволил бы им создать общее видение своей земли и бизнеса, в которые они верили. А затем, постепенно, они полюбили друг друга.

— Так это мама сначала не была уверена? — спрашиваю я.

Он качает головой из стороны в сторону.

— Думаю, она знала. Просто была слишком напугана, чтобы признать это.

— Почему?

— Потому что всё произошло так быстро, — говорит он, теребя струны банджо и глядя куда-то вдаль. Ветер треплет его серебристые волосы. Лёгкая улыбка приподнимает уголок его рта, и он почёсывает бороду. — Ей просто... нужно было время, чтобы привыкнуть к этому.

— Но для тебя?

— Для меня... — он пожимает плечами. — Это была любовь с первого взгляда, но, признаюсь, я понимаю это только сейчас, оглядываясь назад. Сначала я тоже не знал, что люблю её.

Мои руки скользят по струнам, и в воздухе разносится звенящая, фальшивая нота, моё сердце начинает бешено колотиться в груди.

— Что ты имеешь в виду?

Он молчит так долго, что любому другому могло бы быть не по себе от нашего затянувшегося молчания. Но я знаю папу. В этом я похож на него. Я просто тихо сижу и жду.

— Когда я впервые встретил твою маму, — наконец говорит он, — мне показалось, что всю свою жизнь я видел свой мир как дом с известным набором комнат, каждая из которых соответствует месту в моей жизни — работе, друзьям, семье, хобби, интересам. Я был так уверен, что это все комнаты, которые доступны для меня. Но когда я встретил твою маму, в моём мире словно... открылась ещё одна дверь, и я понял, что за этой дверью не просто ещё одна комната, а целая вселенная.

Моё сердце бешено колотится, я тяжело дышу, когда слушаю его.

Он смотрит на банджо, тихо перебирая струны.

— Не знаю, веришь ли ты в существование родственных душ, Уилл, но я думаю, что это и есть твоя вторая половинка — тот человек, чьё существование распахивает перед тобой мир, тот, кто заставляет тебя быть смелым и любопытным. Когда я увидел твою маму, я почувствовал, что у меня есть такие возможности, каких я никогда не ощущал ни с кем другим. Я не знал её, но хотел узнать. Я ещё не думал, что люблю её, но больше всего на свете мне хотелось открыть ту дверь, которую она создала, и рука об руку с ней войти во все эти возможности. Довольно скоро я понял, что это было за желание, — он бросает взгляд в мою сторону и пожимает плечами. — Любовь.