— Ну... нас.

Уилл следует за мной и тоже начинает собирать тарелки.

— Я не понимаю, что это значит. Мы ничего не делали.

Я прохожу мимо него на кухню и чуть не роняю тарелки в раковину, несмотря на то, что стараюсь ставить их аккуратно. Я вся дрожу, как бутылка газировки, пузырьки в которой так и рвутся наружу, умоляя приоткрыть крышку.

Я прикусываю щёку, когда пускаю воду на тарелки, пытаясь сдержать слова, удержать их внутри себя, но я устала и встревожена, и что-то в Уилле вызывает во мне желание излить всё это, признаться, что я чувствую притяжение между нами, которое невозможно игнорировать.

— По крайней мере, с моей точки зрения, — тихо говорю я ему, опустив глаза на воду. — Нам и не нужно ничего делать; между некоторыми людьми просто есть искра, взаимное влечение... это просто...

Уилл медленно подходит ко мне, ставя тарелки на стол.

— Это просто есть, — говорит он.

Я смотрю на него снизу вверх.

— Так ты... ты тоже это чувствуешь? Если я неправильно поняла, скажи мне, и я забуду об этом навсегда, клянусь...

— Джульетта, — из него вырывается пустой смешок, похожий на порыв воздуха. — Конечно, я чувствую это. Я почувствовал это с того самого момента, как впервые увидел тебя.

Меня охватывает жар. Я хватаюсь руками за край раковины.

— Я тоже.

Уилл делает шаг вперёд, его ладонь скользит по столешнице.

— Меня безумно влечёт к тебе.

— Я, эм... — я наклоняюсь к нему, когда он протягивает руку мимо меня и выключает воду, которая вот-вот должна была переполнить раковину. — Ты мне тоже очень, очень нравишься.

— Я знаю, — тихо говорит он.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Ты очень самоуверенный, не так ли?

Уилл пристально смотрит на меня.

— Когда разговоры с женщинами даются тебе непросто, ты учишься распознавать другие признаки. Физические признаки. Вот и всё.

Я тоскливо вздыхаю, потирая рукой лоб.

— Что нам делать?

— Ну, — тихо произносит он, не отрывая взгляда от моих губ. — Есть то, что, я думаю, мы должны сделать. И есть то, что я хочу, чтобы мы сделали.

Моё сердце учащённо бьётся, когда я снова смотрю на него.

— Не хочешь рассказать подробнее? — мой голос звучит хрипло и слабо.

Уилл немного колеблется, затем говорит:

— Я думаю, нам следует держать свои руки при себе. И свои губы, — он с трудом сглатывает. — Но я совсем не хочу этого делать.

Я киваю, затем качаю головой, словно превратившись в комок натянутых нервов и мучительного желания.

— Я тоже.

Его рука обхватывает моё лицо.

— Наш план — помогать друг другу, — тихо говорит Уилл, касаясь большим пальцем моей щеки. — Я не хочу делать ничего, что могло бы поставить это под угрозу.

Мои глаза закрываются от удовольствия от его прикосновений, от тяжести его слов. Он прав, я знаю, что это так.

— Я тоже.

— Но мы не говорили об этом, если это то, что тебе нужно, — тихо говорит он. — Практиковаться и таким образом. Мы можем. Если ты этого хочешь.

Я качаю головой. Для меня эмоциональный комфорт и непринуждённость в романтических отношениях приведут к комфорту и непринуждённости в романтической физической близости. Но когда я смотрю на Уилла, я понимаю, что даже если бы я действительно хотела потренироваться в физическом аспекте, я бы не хотела, чтобы причиной его прикосновений была тренировка. Я бы хотела, чтобы это произошло, потому что он хочет меня, а я хочу его, и ничего больше. И это именно то, чего я не могу признать или воплотить в жизнь, потому что это поставит под угрозу всё это, поведёт меня по пути, по которому, как я сказала себе, я не пойду.

Наконец, я шепчу:

— Нет, я не хочу тренироваться таким образом.

На мгновение становится тихо, и я закрываю глаза, позволяя себе растянуть этот момент, пока Уилл рядом, нежно прикасается ко мне, и факт нашего желания повисает в воздухе между нами.

Его рука мягко соскальзывает с моего лица.

— Тогда давай помоем посуду.

***

Парень, который знает, как прибраться на вечеринке, определённо выигрывает в моих глазах, и Уилл — один из них. Ещё одна привлекательная черта в копилку.

Последние полчаса мы работали в молчании, которое было довольно комфортным, учитывая, что мы только что признали наше взаимное влечение друг к другу и установили чёткую границу, что это не будет частью наших романтических тренировок. Включив посудомоечную машину, я поднимаю взгляд и наблюдаю за Уиллом, который заканчивает вытирать стол, в последний раз побрызгав на него чистящим средством и сделав два быстрых движения тряпкой.

— Спасибо, — говорю я ему, поправляя заколку, которую закрепила на волосах, когда начала мыть посуду. — За то, что помог со всем этим. Это значительно ускорило процесс.

Он поднимает взгляд, и уголок его рта изгибается в улыбке.

— Не стоит благодарности.

Я улыбаюсь.

— Я рада, что тебе было весело на вечере игр. Если не считать паучьей травмы.

— Если не считать паучьей травмы, мы хорошо провели время, — он берёт тряпку в одну руку, чистящий спрей в другую и идёт обратно ко мне, на кухню. — Ты была права. У тебя чудаковатые друзья. В лучшем смысле этого слова.

— Да, — я забираю у него тряпку и вешаю её на край раковины. — Они великолепны.

Уилл прислоняется бедром к столешнице.

— Но очень любят соревноваться. Я думал, что когда я обыграл Сулу в «Угадай, кто», она швырнёт свою игровую доску в стену.

Я морщусь.

— Да. Сула не любит проигрывать. Она довольно напористая.

— Сула напористая? — спрашивает он, скрестив руки на груди. — И это говорит самая азартная женщина в доме.

Я изумлённо разеваю рот.

— Что?

— Ты сделала круг почёта вокруг стола, когда победила меня.

— Это был напряжённый поединок, — чопорно говорю я, отворачиваясь к раковине. Я включаю воду, нажимаю кнопку аэратора, чтобы переключить кран в режим распыления воды, и начинаю ополаскивать раковину. — Разве можно винить меня за то, что я праздную свою победу?

— Победу, — говорит Уилл, наклоняясь ко мне, — которую ты одержала, потому что сослалась на мой страх перед голубями.

— Это была честная игра!

Он пожимает плечами.

— Как скажешь.

— Ты не умеешь проигрывать! — повинуясь импульсу, я поднимаю насадку распылителя и направляю ему в грудь.

У Уилла отвисает челюсть. Его глаза широко распахиваются.

Как только я осознаю, что натворила, на моём лице отражается то же самое.

— О, Уилл. Прости. Я не должна была...

Уилл вырывает у меня насадку и направляет её на меня, метя в то же место.

Я ахаю.

— Уилл Орсино!

Он смеётся — смеётся! — и это восхитительный, раскатистый и глубокий звук, прямо из его живота.

— Поделом тебе! — восклицает он.

Я вырываю насадку у него из рук и брызгаю ему в лицо.

— Ай! — он вытирает глаза, затем тянется к насадке.

Понимая, что мне конец, я бросаюсь прочь так быстро, как только может двигаться моё тело, огибая кухонный остров. Уилл, однако, слишком быстр. Он перегибается через стойку и поливает меня, отчего вода попадает мне на волосы и шею.

— Ты какашка! — кричу я.

— Говорит какашка, которая это начала! — кричит он в ответ.

Я тянусь к насадке, но на этот раз Уилл держит крепко. Моя хватка слабее, чем раньше, но даже в лучшие времена я не смогла бы ему противостоять. Кряхтя от напряжения, я всё же пытаюсь оторвать его пальцы от насадки. Уилл не уступает, но тоже кряхтит. По крайней мере, я заставляю его потрудиться.

— Женщина! — кричит он срывающимся от смеха голосом. — Прекрати! Хватит!

Абсурдность происходящего поражает меня, и я сгибаюсь пополам от смеха.

Уилл роняет насадку, и его тоже охватывает новый приступ смеха. Я сжимаю его руку и смеюсь ещё громче, согнувшись пополам и хватая ртом воздух.

— Прости, — сиплю я. — Мне не следовало этого делать.

Он хрюкает, свободной рукой вытирая с лица ещё больше воды.