— Потому что так будет честнее, — сказал он наконец.

Тимофей коротко усмехнулся. Я никогда не слышала у сына такого звука.

— Поздновато для честности.

— Тимофей! — резко сказала я.

Он встал.

— Что? Я должен делать вид, что всё нормально?

— Нет. Но ты не имеешь права…

— И он не имел, — перебил он и тут же осёкся.

Комната будто качнулась.

Борис поднялся тоже.

— Что именно я не имел, договори.

— Хватит! — сказала я так громко, что Алина вздрогнула у меня под рукой.

Они оба замолчали.

Я глубоко вдохнула. Запах розмарина вдруг стал слишком резким, почти горьким.

— Сегодня никто никого не добивает, — сказала я тихо. — Ни вы друг друга. Ни меня. Мы просто переживаем этот вечер. Один вечер.

Тимофей смотрел в стол.

Борис — в окно, где отражалась наша кухня и мы в ней, как чужая семья из рекламы несчастья.

— Я пойду к себе, — сказал Тимофей.

— И я, — шепнула Алина.

Она выскользнула из моих рук, прижимая к груди альбом.

Когда дети ушли, стало слышно, как тикают часы над холодильником. Эти часы Борис когда-то привёз из Милана. Ему нравилось, что у них «лаконичный дизайн». Мне — что они вообще тикают. Дом должен звучать.

Сейчас этот звук казался пыткой.

— Ты довольна? — спросил Борис.

Я медленно повернулась к нему.

— Что?

— Ты заставила меня сказать это вот так. Без подготовки.

Я даже не сразу нашлась, что ответить. Настолько бессовестной была эта претензия.

— Без подготовки? — переспросила я. — Прости, что не дала тебе месяц на репетицию ухода.

— Не начинай.

— Нет, Боря. Это ты не начинай. Не смей сейчас делать из себя жертву моего тона.

Он подошёл к окну. Встал спиной ко мне.

— Ты думаешь, мне легко?

— Я думаю, ты выбрал. А всё остальное теперь оплачиваем мы.

Он молчал.

Я смотрела на его затылок, на знакомую линию плеч, на человека, рядом с которым прожила двенадцать лет, и не понимала, в какой момент земля под этим домом стала пустой. Когда из неё вымыло всё живое. Когда я перестала различать приближение беды и приняла засуху за климат.

— Это давно? — спросила я.

Он не обернулся.

— Несколько месяцев.

Ложь. Я почувствовала её сразу, кожей. Как чувствуют плохую почву — по одному запаху.

— А если честно?

Он долго не отвечал.

— Год.

Я закрыла глаза.

Год.

Четыре времени года. Зима, весна, лето, осень. Год детских дней рождения. Год завтраков. Год моих попыток вернуть нас к жизни. Год, в который я думала, что проблема во мне — в моей усталости, в том, что я «запустила себя», «зациклилась на детях», «всё время напряжена».

Год.

— Кто она? — спросила я.

Борис медленно повернулся.

Значит, и этот вопрос уже не имело смысла прятать.

— Ты её видела.

Я кивнула.

— Ильяна.

Он сжал губы.

— Да.

Имя прозвучало как укол под ноготь.

Почему-то именно от имени стало по-настоящему тошно. Пока у предательства не было имени, оно было туманом. Теперь стало человеком. Молодой, гладкой, гибкой женщиной с пустым взглядом и моей лазаньей на полу под ногами.

— Дети не должны знать подробности, — сказал Борис.

— Не тебе это решать одному.

— Я их отец.

— А я их мать. И, в отличие от тебя, я сегодня не выбирала между детьми и новой жизнью.

— Это нечестно.

Я встала.

— Нечестно? Ты хочешь поговорить о честности?

Он тоже повысил голос:

— Да, хочу! Потому что ты ничего не понимаешь!

— Так объясни! Объясни мне, как именно я должна понять, что двенадцать лет моей жизни были декорацией!

Он ударил ладонью по столу. Не сильно. Но достаточно, чтобы чашка подпрыгнула.

— Это не была декорация!

— А что это было?

Он тяжело дышал. Потом сказал тихо, почти с ненавистью к самому себе:

— Попытка быть нормальным.

И после этих слов наступила такая тишина, что я услышала, как в поддоне на подоконнике капля воды упала с корня мяты.

Попытка быть нормальным.

Вот, значит, как называлась наша семья.

Не любовь. Не выбор. Не дом.

Попытка.

Мне стало холодно. По-настоящему. Как будто кто-то распахнул настежь окна посреди января.

— А я? — спросила я. И сама не узнала свой голос. — Я кем была в этой попытке?

Он смотрел мимо меня.

— Я не хотел сделать тебе больно.

— Но сделал.

— Я сам себе сделал больно тоже.

Я кивнула.

— Какая удобная симметрия.

Он провёл руками по лицу.

— Всё сложнее, чем ты думаешь.

— Нет, Боря. Всё намного проще. Ты боялся жить своей правдой и спрятался за мной. За моим телом, за моими годами, за моими родами, за моим терпением. А когда нашёл, куда уйти, — ушёл.

Он ничего не ответил.

Потому что иногда правда так проста, что с ней невозможно спорить.

Я подошла к подоконнику и машинально потрогала землю в горшке с розмарином. Сухая сверху. Нужно полить. Всего сутки назад это было бы обычной мыслью. Обычной жизнью.

Теперь всё стало другим.

— Когда ты уедешь? — спросила я.

— Через пару дней.

— Нет. Завтра.

— У меня нет…

— Завтра, Борис.

Он посмотрел на меня устало, с раздражением, как на человека, который усложняет логистику.

— Хорошо.

Я кивнула.

— И ещё. Не приводи её сюда.

— Я и не собирался.

Тень сомнения, мелькнувшая на его лице, сказала мне больше слов.

— Даже не думай, — сказала я.

Он отвёл взгляд.

И я поняла: думал.

Конечно, думал. Может быть, не сразу. Может быть, «потом, когда всё уляжется». Как люди переставляют мебель после пожара и искренне считают это новой жизнью.

Меня затрясло — без слёз, без рыданий, просто мелкой внутренней дрожью.

— Уйди с кухни, — сказала я.

— Марина…

— Уйди.

На этот раз он послушался.

Когда за ним закрылась дверь, я осталась одна среди белых фасадов, подсветки, запаха мяты и тиканья часов. И вдруг увидела на столе Алинин рисунок. Цветок с глазами. Под ним детскими печатными буквами было написано: «Цветок плачет патаму шта зима».

Я села и заплакала.

Тихо, беззвучно, уткнувшись лбом в этот дубовый стол, который должен был стареть красиво.

Если бы кто-то сказал мне год назад, что самым тяжёлым в этом дне будет не Маринин взгляд в раздевалке и не разговор с детьми, а собственное отражение в зеркале гостевой ванной, я бы не поверил.

Я стоял, опершись ладонями о раковину, и смотрел на своё лицо, как на плохо знакомого человека. Сорок один. Хорошая форма. Ни намёка на живот, за который я столько раз мысленно презирал ровесников. Чёткая линия подбородка. Ухоженная щетина. Дорогая рубашка. Мужчина, у которого снаружи всё собрано правильно.

И абсолютно разворочено внутри.

Я плеснул водой в лицо, вытерся полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Хотелось, чтобы там появился кто-то виноватый, жалкий, однозначный. Кто-то, кого можно было бы ненавидеть без примесей. Но я видел только себя — усталого, злого, загнанного в угол своей же жизнью.

Да, я предал Марину.

Да, я предал детей.

Да, я тянул слишком долго.

Но никто, кроме меня, не знает, сколько лет я жил так, будто каждое утро надеваешь чужую кожу и делаешь вид, что она твоя.

С Мариной мы познакомились на дне рождения общего знакомого. Она тогда смеялась над чем-то у окна, и на её волосах было солнце. В руках — бокал вина, на пальцах — земля. Она приехала прямо с какого-то объекта за городом, в простом платье, без надрыва, без охоты понравиться. И это подкупало. С ней было тихо. Настояще. Она смотрела на мир так, будто всё живое заслуживает шанса.

Мне казалось, рядом с такой женщиной я смогу стать тем, кем должен.

Тем, кем от меня ждали.

Тем, кем проще быть.

Я вырос в семье, где слово «мужик» звучало чаще, чем «человек». Отец считал слабостью всё, что выбивалось из прямой линии: слёзы, сомнения, мягкость, не та интонация, не тот жест, не тот взгляд. О таких, как я, он говорил брезгливо, даже когда речь шла о посторонних. Особенно когда речь шла о посторонних.