Смешно.

Когда мне было девятнадцать, я впервые серьёзно поняла, что красота — это валюта. Не в инстаграмном смысле, а в самом прямом. Тебя терпят чуть дольше. Тебя пускают чуть ближе. Тебе больше прощают. Тебя легче хотят. А если ты ещё и умеешь держать форму, смотреть в глаза без смущения и быстро считывать, кто чего боится, — ты вообще вооружена лучше половины мужчин с хорошим стартом.

Я выросла в маленьком городе, где мать работала на двух работах, а отчим пил так системно, будто это была его основная профессия. Про любовь там говорили только в телевизоре. В жизни были деньги, которых нет; еда, которую надо растягивать; синяки, которых лучше не замечать; и вечное ощущение, что если сама себя не вытащишь, тебя никто не поднимет.

Спорт стал первым местом, где правила были честнее людей. Либо ты можешь. Либо нет. Либо дотягиваешь носок. Либо падаешь. Тело не врёт. За это я его и полюбила.

Потом полюбила и то, как на тело смотрят другие.

Не в романтическом смысле. Власть — вот что меня интересовало. Не только деньги. Не только комфорт. Власть над вниманием. Над желанием. Над чужой уверенностью в себе.

С Борисом всё было слишком просто в начале и слишком сложно потом.

Я не влюбилась.

Мне было приятно. Выгодно. Любопытно. Он мне нравился — как нравятся дорогие, тяжёлые вещи, которые раньше видел только за стеклом. У него была порода. Статус. Привычка занимать пространство так, будто оно ему положено. И главное — тот тип внутренней трещины, который чувствуется сразу. Мужчина, привыкший быть властью для всех, но сам голодный до чужого разрешения быть слабым.

Такие привязываются быстро.

Я не планировала ломать ему семью. Правда. Я вообще не думаю категориями «семья», «святое», «нельзя». Для меня есть только честность сделки. Если мужчина приходит ко мне, значит, его что-то уже привело. Не я это создала.

Но потом всё зашло дальше. И чем дальше заходило, тем яснее я видела: он не умеет жить без опор. Ему всё время нужна система, в которой он остаётся хорошим хотя бы для себя. Даже уходя из семьи, он хотел быть не подонком, а «человеком, который наконец нашёл правду».

Это красиво звучит.

И отвратительно в быту.

Потому что правда, если уж на то пошло, редко приходит в таком дорогом пальто и так долго просит извинений за причинённые неудобства.

После площади мы сели в машину, и Борис молчал дольше обычного.

Я смотрела в окно на серый город и ждала, когда он заговорит первым.

— Не надо было ехать в центр, — сказал он наконец.

— Почему? Там плохая экология?

Он бросил на меня взгляд.

— Ты понимаешь, о чём я.

— Понимаю. Тебе было неприятно.

— Мне было не всё равно.

— Это разные вещи?

Он сжал руль сильнее.

— Ильяна, хватит.

Я пожала плечами.

— Я просто уточняю.

Некоторое время мы ехали молча. Потом я сказала:

— Твой сын тебя ненавидит.

— Не надо.

— А что? Это не трагедия, Боря. Это следствие. Иногда дети вообще очень адекватно реагируют.

Он резко затормозил на светофоре.

— Ты можешь хоть раз не анализировать мою жизнь как чужой кейс?

Я повернулась к нему.

— А ты можешь хоть раз не делать вид, что от точных слов всё становится хуже, чем есть?

Он молчал.

Я смотрела на его профиль — красивый, напряжённый, уже чуть усталый. В сорок с лишним мужчины часто становятся честнее лицом. Всё, что они из себя строили, начинает проступать складками, манерой держать челюсть, усталостью век.

— Ты знаешь, что меня больше всего бесит? — спросила я.

Он не ответил, но и не остановил.

— Ты всё ещё думаешь, что можешь удержать обе версии себя. Хорошего отца. Хорошего бывшего мужа. Новую свободную жизнь. Меня. Бизнес. Репутацию. И всё это без настоящей цены.

— Я плачу цену каждый день.

— Нет. Пока только входной билет.

Он резко повернулся ко мне:

— А ты что, эксперт по ценам?

Я улыбнулась.

— В моём детстве иначе не выживали.

Это обычно останавливало людей. Не жалостью — любопытством. Потому что красивое тело, дорогие кроссовки и уверенный голос плохо сочетаются в головах с дешёвой кухней, пьяным отчимом и дырявыми зимними ботинками.

Но Борис сегодня был слишком занят собой.

— Я не прошу у тебя совета, — сказал он.

— А я не предлагаю. Я просто хочу понять, с кем живу.

Он усмехнулся без радости.

— С эгоисткой, наверное.

— Не новость. Я тоже живу не с гуманитарной миссией.

Он посмотрел на меня дольше.

— Тогда зачем ты со мной?

Хороший вопрос.

Самый честный за день.

Я отвернулась к окну.

— Потому что ты был дверью.

— Был?

— Не драматизируй. Я имею в виду — в другую жизнь. Больше денег. Другой круг. Возможности. И да, мне это нравится. Я никогда не притворялась, что меня не интересует статус.

Он кивнул медленно, как будто сам себе подтверждая что-то неприятное.

— Хоть в этом ты честна.

— А ты будто нет.

— Я был честен, когда ушёл.

Я рассмеялась.

— Нет, Боря. Ты был запоздало решителен. Это разные вещи.

Он больше ничего не сказал.

А я подумала, что Марина, наверное, умнее, чем кажется. И опаснее. Потому что люди, которые умеют долго терпеть, а потом не бить, не орать, не истерить, а просто отнимать своё тепло — самые тяжёлые противники. У таких месть не в скандале. В том, что однажды они действительно перестают быть твоей водой.

И ещё я подумала, что если она выиграет этот парк, Борису станет совсем тесно в собственной биографии.

Почему-то эта мысль меня развеселила.

Финальная презентация была назначена на понедельник.

А в субботу утром кто-то разрыл мне землю.

Я вышла во двор с секатором и кружкой кофе, потому что собиралась наконец подвязать молодой клематис к стене и досыпать мульчу под сирень. Воздух был прозрачный, холодный, с тем редким апрельским светом, который будто обещает не только весну, но и возможность выжить после неё. Я открыла дверь — и замерла.

Мой участок был изуродован.

Не весь. Не катастрофически.

Но достаточно точно, чтобы это не было случайностью.

Сетка, которую мы с Тимофеем натянули вдоль стены, была порвана в двух местах. Подготовленная грядка под многолетники — вытоптана. Три только что посаженные хосты выдернуты и брошены корнями вверх. Лавка опрокинута набок. А самое мерзкое — кто-то сапогом прошёлся прямо по влажной полосе, где уже показывались первые луковичные.

Я поставила кружку на землю так медленно, что сама испугалась своей тишины.

Иногда ярость приходит не огнём, а ледяной собранностью.

— Мам? — раздалось сзади.

Тимофей.

Я быстро обернулась.

— Не подходи пока.

Но было поздно. Он уже увидел.

Лицо у него изменилось мгновенно.

— Кто это сделал?

Я смотрела на следы. Грубые. Мужские, скорее всего. Или подростковые. Не хаос, а именно намеренное «на, получай свою красоту». Это я знала слишком хорошо — у любого сада есть не только поклонники, но и враги. Тех бесит сам факт того, что кто-то вкладывает заботу туда, где всем было удобно видеть мусор.

— Не знаю, — сказала я.

— Надо вызвать полицию.

Я почти улыбнулась.

— Из-за трёх хост?

— Не из-за хост! — вспыхнул он. — Из-за того, что это… специально!

Он был прав.

Я присела и осторожно подняла первую хосту. Корни ещё влажные. Живая.

— Тим, сначала мы спасаем, потом думаем, кого убивать.

Он выдохнул сквозь зубы, но присел рядом.

Через десять минут мы уже работали вдвоём. Я выравнивала землю, подсыпала свежий грунт, снова закрепляла сетку, а он молча подавал мне колышки, собирал мусор, выпрямлял лавку. У него дрожали руки. Не от слабости. От того злого бессилия, которое в этом возрасте ещё не умеет прятаться красиво.

Из окна высунулась соседка с первого этажа — та самая, что раньше всегда смотрела на мой участок с недоверием.