— Вы всё равно не уснёте, — сказал он, не поднимая головы.

Я посмотрела на него.

— Это совет или издевательство?

— Наблюдение. Советы вы всё равно принимаете выборочно.

— А если я выберу неправильно?

Оринт затянул узел на шнуре и только потом ответил:

— Неправильно для кого?

Я опустила взгляд на три ленты.

— Для себя. Для города. Для женщин, которые принесли свои ленты. Для рода Грантов. Для правды. Выберите любое, всё звучит достаточно тяжело.

— Значит, вы начали понимать цену.

Я усмехнулась без радости.

— Колокольня обещала назвать её. Пока она только ставит меня перед бездной и ждёт, насколько красиво я буду туда смотреть.

— Нет. Она ждёт, поймёте ли вы, что бездна не всегда там, куда хочется толкнуть другого.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Если я заставлю Дариона признать правду перед всеми, он потеряет лицо перед родами.

— Возможно.

— Если он откажется, род потеряет решающий голос.

— Да.

— Если я разрушу брак окончательно, меня сделают виновной в падении Грантов, даже если подделку устроили Бран и Кассара.

— Сделают.

— Если верну старый брак, они скажут, что всё это была сцена брошенной жены, которая хотела вернуть мужа.

— Скажут.

— Вы очень помогаете.

Оринт наконец поднял на меня глаза.

— Я не могу сделать выбор легче. Могу только не украшать его ложью.

Я отвела взгляд первой.

Ложью. Всё упиралось в неё. Не только в фальшивую подпись, не только в скрытую равную клятву, не только в браслет Кассары и ночной приказ. В ложь, которую люди готовы были принять, потому что она сохраняла порядок. Бран лгал законом. Кассара — заботой. Дарион — молчанием и властью. А я теперь стояла перед выбором и боялась, что тоже захочу солгать себе.

Например, сказать, что месть — это справедливость.

Или что старую любовь можно вернуть одним признанием.

Или что если Дарион сам скажет правду перед Палатой, боль перестанет болеть.

Ничего из этого не было правдой.

Я взяла свою ленту. Она была тёплой, лёгкой, будто в ней ещё хранился тот свадебный день, который уже давно перестал быть светлым. На видимой стороне проступали мои имя и его. Под ними — первая часть клятвы. Равный голос в доме, роде и перед брачной книгой. Я знала эти слова почти наизусть, но всё равно перечитывала их снова и снова, словно между буквами мог появиться ответ, который не потребует от меня быть сильной.

— Что значит последняя скрытая лента свадьбы? — спросила я.

Оринт положил шнур рядом с очагом.

— То, что было сказано не для зала.

— На свадьбе всё было для зала.

— Нет. В каждом брачном обряде есть слова, которые слышит Палата, роды, гости, книга. А есть то, что слышит сама клятва. Обычно это первый настоящий выбор супругов. Не формула. Не ответ на вопрос Брана. Не положенная строка. То, ради чего союз вообще получил силу.

Я нахмурилась.

— Я не помню ничего такого.

— Потому что память любит торжественные места, а клятвы часто рождаются в промежутках. У порога. На ступени. В короткой паузе, когда все ждут, а двое ещё не вошли под печать. Вы сами уже вспоминали слова Дариона: «Рядом с собой».

Я закрыла глаза.

Порог Северного зала в день свадьбы. Белые ленты. Тёплый свет родовых чаш. Дарион рядом, чуть наклонившийся ко мне. Его пальцы крепко держали мои, чтобы я не дрожала перед сотней чужих взглядов. Тогда я была молодой, влюблённой и слишком уверенной в том, что если мужчина смотрит так, он не позволит миру меня согнуть.

— Он сказал: что бы они ни решили о тебе до обряда, после ты войдёшь в мой род не тенью. Рядом, — произнесла я.

Моя лента дрогнула.

Дарионова тоже.

— Это одна часть, — сказал Оринт.

— А моя?

— Вот это и нужно открыть.

Я посмотрела на него.

— Почему моя часть скрыта?

— Не ваша. Последняя. Она связана с тем, что вы оба приняли, но кто-то потом убрал из записи. Иногда скрывают слово мужа. Иногда — слово жены. Иногда — то, что Палата не хотела видеть между ними.

— И откроется только при присутствии обоих супругов?

Оринт кивнул.

— Равная клятва не отдаёт последнюю цену одному. Иначе снова получится так, что один держит брак за двоих.

Я опустила ленту на стол.

— Значит, нужен Дарион.

— Да.

Как простое слово может быть таким тяжёлым.

Я посмотрела на дверь. За ней была ночь, двор, ограда, тёмные улицы, где люди Дариона, возможно, всё ещё стояли без гербов. Он обещал быть неподалёку, но не входить, пока я не позову. Вчера я бы восприняла это как попытку контроля. Сегодня уже не знала. Дарион делал первые правильные шаги, и именно поэтому становилось труднее. Когда человек остаётся жестоким, от него проще отступать. Когда начинает слушать, сердце вспоминает, как когда-то любило его голос.

Я не хотела, чтобы сердце решало за меня.

— Я не буду просить его, — сказала я.

Оринт коротко кивнул, будто ждал именно этого.

— Тогда зовите не просьбой.

Я взяла чистый лист. Тот самый грубый, рыночный, без герба, без красивой бумаги, к которой привыкли в доме Грантов. Перо легло в пальцы тяжело. Чернила у Савы были густыми, тёмными, с запахом дубовой коры. Я долго смотрела на пустую строку.

Что написать мужчине, который был моим мужем, обвинителем, раной, свидетелем и тем, без кого последняя лента не откроется?

«Приди, если хочешь спасти свой род» — слишком похоже на угрозу.

«Приди, если хочешь исправить» — слишком похоже на просьбу.

«Приди, если любил» — слишком больно и нечестно. Любовь уже не могла быть главным пропуском туда, где решалась правда.

Я написала:

«Если в тебе осталось хоть одно честное слово, приди».

Поставила подпись.

«Таисса».

Без Орвен-Грант. Без титула. Без напоминания, кем я числюсь в книге. Если он придёт, пусть идёт не к статусу, не к жене, не к свидетельнице, которую можно использовать против Брана. Пусть придёт к женщине, которой однажды дал голос, а потом позволил его отнять.

Оринт взял записку и долго смотрел на неё.

— Хорошие слова.

— Не хвалите, а то я начну подозревать ошибку.

— Ошибки в хороших словах тоже бывают. Но эти режут туда, куда нужно.

Он ушёл через боковой ход.

Я осталась перед тремя лентами.

Сава вошла через некоторое время и поставила рядом со мной чашку с горячим чаем. Я посмотрела на неё, и она сразу сказала:

— Не спрашивайте. Просто согрейте руки. Это не забота, а архивная мера сохранения свидетеля в рабочем состоянии.

— У вас все человеческие чувства записаны как меры?

— Так проще не расплакаться.

Я взяла чашку. Пальцы действительно согрелись.

Сава села напротив, подвинув к себе родовую ленту Грантов не касаясь, только рассматривая узор.

— Он придёт, — сказала она.

— Вы уверены?

— Нет. Но мужчина, которому башня его же голосом напомнила клятву, либо приходит, либо всю жизнь ищет комнату, где можно не слышать собственную память. Дарион Грант не похож на человека, который умеет долго прятаться от звука.

— Он прятался от моих писем.

— Письма можно не распечатывать. Колокольню труднее положить в ящик.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Вы вчера сказали, чтобы я не позволяла ему стать первым раненым.

— И повторю.

— А если сейчас он действительно ранен?

— Пусть будет. Но не первым.

Я посмотрела на неё, и между нами не понадобилось лишних слов. Сава понимала, как легко чужое раскаяние может занять место твоей боли, если ты устала. Он побледнел, значит, ему тяжело. Он признал, значит, надо смягчиться. Он помог, значит, теперь ты обязана не напоминать, с чего всё началось. Сколько женщин, наверное, с этого и начинали новую тишину.

Я не хотела новой тишины.

Ближе к рассвету колокольня стала слушать иначе.

Верёвки не дрожали, ленты не шевелились, но воздух в комнате хранителя уплотнился. На столе три тканых следа немного сдвинулись. Сами. Сначала моя лента приблизилась к подписи Дариона, потом родовая легла между ними, как тяжёлый красный мост. Я отодвинулась от стола и встала.