Я подняла взгляд на третий ярус.

— Идём.

На этот раз Дарион не спросил, можно ли с нами. Просто остался у подножия лестницы. Я заметила это уже на второй ступени и обернулась.

Он стоял внизу, рядом с Савой, и смотрел на меня.

— Ты не пойдёшь?

— Это твой ярус.

Ответ был тихим, но в нём не было обиды. Раньше он не понял бы, почему его присутствие может быть лишним там, где речь идёт о роде Грантов. Сейчас понял или пытался понять. Я кивнула и пошла вверх вместе с Оринтом.

Подниматься после ночи было тяжело.

Ладони жгло. Запястье, где серебряная печать оставила тонкие следы, ныло при каждом движении. Подол платья мешал, волосы выбились из узла, а тело требовало сна с такой настойчивостью, что на одном из поворотов я едва не села прямо на ступени. Но останавливаться не стала. Слишком много людей уже решало, что я устану, испугаюсь, подпишу, отдам кольцо, замолчу. Я не была сильной так, как изображают на родовых портретах: с холодным взглядом и ровными руками. Моя сила сейчас состояла в том, что я продолжала подниматься, даже когда ноги дрожали.

Первый ярус пропустил нас без звука.

Моя брачная лента была там. Она висела отдельно, и скрытая строка с клятвой Дариона уже не пряталась полностью. Но ниже всё ещё оставался туман букв, та самая недочитанная часть, которая начиналась с «Сви…». Я хотела остановиться, но Оринт покачал головой.

— Не сегодня. Последняя скрытая лента откроется после третьего яруса.

— Почему всё у вас по порядку?

— Потому что люди слишком охотно хватаются за конец, если не прошли середину.

Мы поднялись выше.

Второй ярус встретил нас следами ночи. Главный канат ещё пах горячим металлом. Кольцо, которое я сняла с верёвки, теперь лежало у меня в ладони, но канат всё равно будто помнил его. В месте, где я держала, волокна стали темнее, и между ними застряли золотые искры. Малые колокола висели свободно, но возле двух шнуров ещё оставались обломки серебряных пластин.

— Их нужно снять до конца, — сказала я.

— Снимем, — ответил Оринт. — Сначала выше.

— А если они снова придут?

— Тогда пусть увидят, что башня успела сказать больше, чем они рассчитывали.

Проход на третий ярус прятался не за лестницей, как я ожидала, а в боковой стене за главным канатом. Ночью я не заметила его из-за верёвок и борьбы. Теперь Оринт снял с крюка старую тёмную ленту, потянул вниз, и камень отступил, открывая узкий подъём.

Внутри не было ступеней.

Только наклонный каменный ход с насечками для ног и медной цепью вдоль стены. Сверху тянуло холодным ветром. Я посмотрела на Оринта.

— Вы не могли сразу сказать, что третий ярус не любит удобства?

— Вы бы всё равно пошли.

— Но злилась бы заранее.

— Злость экономнее расходовать по мере подъёма.

Я ухватилась за цепь.

Подъём оказался короче винтовой лестницы, но тяжелее. Несколько раз камень под ногой скользил, и я ударялась плечом о стену. Цепь была холодной, на ладонях после каната это чувствовалось почти болью. Где-то ниже Сава говорила с Дарионом, их голоса доносились глухо, отдельными обрывками. Я услышала имя Кассары. Потом Брана. Потом своё. Но смысл терялся в камне.

Когда я выбралась на третий ярус, первое, что почувствовала, был воздух.

Здесь он был другим. Не пыльным, не подвальным, не пропитанным верёвками и старой тканью. Он пах высотой, дождём и медью. Окна третьего яруса были шире, чем внизу, и через них виднелась столица: крыши, башни, купола родовых домов, далекий белый силуэт Небесной палаты на холме. Там, над городом, решали голоса драконьих родов. Там род Грантов имел право говорить первым после старших линий. Там власть была не словом, а местом в круге.

Третий ярус был почти пуст.

Ни сотен лент, ни шкафов, ни верёвок. Только семь каменных ниш по кругу. В каждой стояла чаша с потемневшим металлом, а над чашей висела широкая родовая лента. Не брачная, а именно родовая: плотная, тяжёлая, с гербами домов и линиями наследственных прав. На одной я сразу увидела знак Грантов.

Драконье крыло, раскрытое над золотым кругом.

Лента дрожала.

— Здесь хранятся последствия, — сказал Оринт, выбираясь следом. — Не чувства, не обещания. То, чем род платит, когда клятва нарушается при свидетелях.

Я подошла к ленте Грантов.

Она была широкой, тёмно-красной, с вышитым серебром родовым древом. У вершины — имя Дариона. Ниже — боковые линии старших советников, младших ветвей, родовых союзов. Моего имени на видимой стороне не было.

— Меня здесь нет, — сказала я.

— Переверните.

Я посмотрела на него.

— Ленту можно трогать?

— Если она дрожит, значит, уже зовёт.

Я взяла край.

Ткань оказалась тяжёлой, как мокрый плащ, хотя сухой. Перевернуть её было труднее, чем обычную ленту. Она сопротивлялась не силой, а смыслом, словно род Грантов не любил, когда его изнанку показывают женщине, которую он пытался вычеркнуть.

На обратной стороне моё имя было.

Не вышитое золотом, как у Дариона. Не вплетённое в ветви. Оно стояло у основания, удерживая тонкую линию, идущую к его имени. Над строкой горели слова:

«Равная брачная клятва признана колокольней. До её расторжения глава рода не вправе заключать второй брачный союз под печатью Палаты».

Я прочитала вслух.

Голос сорвался на последнем слове, но я всё равно дочитала.

Под строкой начал проступать второй ряд.

«В случае нарушения: род Грантов теряет право решающего голоса в Небесной палате до очищения клятвы и публичного признания правды».

Я стояла с родовой лентой в руках и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

Не магия. Не проклятие. Не смерть. Не разрушение дома, не огонь по стенам, не гибель рода. Власть.

Именно власть.

То, ради чего Дарион отстранял меня, слушал Брана, верил поддельным бумагам, ставил рядом Кассару перед родами. То, ради чего Палата ночью отправила людей с печатями молчания. То, ради чего Кассара так торопилась стать новой женой до того, как колокольня успеет ударить.

Если Дарион заключит второй брак при живой равной клятве, род Грантов потеряет решающий голос.

Небесная палата перестанет слушать его так, как слушала.

Я опустила ленту, но она не отпустила мои пальцы. Ткань будто прилипла к коже, требуя, чтобы я поняла не только угрозу, но и возможность.

Один мой шаг. Одно публичное доказательство. Один звон в нужный момент.

И Дарион потеряет то, чем дорожил больше всего, когда решил назвать наш брак ошибкой.

Эта мысль должна была принести удовлетворение.

Она принесла страх.

Я увидела перед собой Северный зал. Дариона рядом с Кассарой. Его голос: «Брак с Таиссой Орвен не выполнил своего родового назначения». В тот миг он отнял у меня лицо, превратил меня в неудобный договор, поставил своё имя выше моего. Теперь колокольня показывала мне способ поставить его власть под удар. Не убить. Не уничтожить магию. Просто забрать у него право решать первым.

Как он забрал у меня право говорить.

Справедливо ли это?

Наверное.

Хотела ли я этого?

Я не знала.

И это незнание оказалось страшнее злости.

— Вы понимаете теперь, почему они торопились? — спросил Оринт.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Если второй брак состоится, Гранты падают в Небесной палате.

— Не падают. Теряют решающий голос. Для рода драконов иногда это хуже падения.

— И Кассара знала?

— Её браслет звенел тем же металлом, что и подделка. Её род имел доступ к делу. Она боялась колокольни не потому, что боялась вашей боли.

— Она боялась, что Дарион потеряет власть до того, как отдаст ей место рядом.

Оринт ничего не сказал.

Молчание было ответом.

Я подошла к окну.

Небесная палата на холме сияла белым даже в сером утре. Я бывала там с Дарионом несколько раз. Всегда рядом, но чуть позади. Так требовал протокол, объясняли мне. Жёны глав родов не вмешиваются в обсуждение, если их не призвали. Я тогда думала, что таков порядок. Теперь понимала: моя равная клятва могла дать мне право стоять иначе. Не управлять вместо него. Не решать за род. Но говорить, когда дело касается моего имени и брака.