Я повернулась к ней.

— Сава…

Она остановилась, но не позволила мне договорить.

— Не благодарите. Если начнёте, я решу, что дело безнадёжно.

Потом она распахнула боковую створку, настолько узкую, что я раньше принимала её за часть стены, и исчезла в ночи через служебный ход. Почти сразу снаружи раздался её голос, резкий, ясный, совсем не похожий на усталый шёпот женщины из архива.

— Назовите себя для городского протокола! Кто именно исполняет приказ? По какому номеру? На каком основании печати накладываются до внесения свидетелей?

У ворот замешкались.

Это действительно сработало.

Оринт подтолкнул меня к лестнице.

— Идите. Я покажу поворот снизу. Дальше башня сама решит, насколько вы ей нужны.

— Обнадёживает.

— Лучше честно, чем сладко.

Я поднялась на первую ступень.

Камень под ногой отозвался теплом, но тревожным, рваным. Вчера лестница принимала меня как свидетельницу. Сегодня она дрожала, потому что по её верёвкам и стенам уже шли чужие печати. Я чувствовала это всем телом: колокольня не боялась, но сопротивлялась. Старый камень, сотни лент, колокола под крышей — всё напряглось, как живое существо, которому пытаются закрыть рот ладонью.

На десятом витке я услышала первый стук сверху.

Потом второй.

Не звон. Удар металла о крепление. Кто-то закреплял пластину у малого колокола.

— Быстрее! — крикнул Оринт снизу.

Я пошла быстрее, удерживаясь за перила. Платье мешало, подол цеплялся за неровные ступени, однажды я наступила на край ткани и едва не упала вперёд. Ладонь ударилась о камень, кольцо в пальцах болезненно врезалось в кожу. Я не выпустила его. Поднялась, собрала подол в одну руку и продолжила.

Серебряный холод спустился сверху.

Он не был похож на обычный холод ночи. Этот будто имел форму. Он оплетал перила, входил в трещины между ступенями, гасил золотые прожилки, которые ещё вчера вспыхивали от моего шага. На одном повороте передо мной прямо в воздухе проступила печать — плоский серебряный круг без надписи, без голоса, без отверстия в середине. Молчание, сделанное знаком.

Лестница за ней исчезла.

Не совсем. Я видела следующую ступень, но между нами стояла плотная пелена, через которую воздух не двигался.

— Оринт! — крикнула я.

Снизу донеслось:

— Кольцо к печати! Не надевайте. Просто покажите ей клятву!

Я поднесла брачное кольцо к серебряному кругу.

Сначала ничего не произошло. Потом внутренняя золотая полоска вспыхнула, и на миг в воздухе над печатью проявились слова: «равный голос». Печать дрогнула. Не исчезла, но потеряла плотность. Я шагнула сквозь неё, и холод прошёл по коже так, что зубы сами сжались.

За моей спиной печать сомкнулась снова.

Теперь я была выше неё.

И одна.

Здесь звуки снизу стали глуше. Голос Савы у ворот превратился в отдалённый спор. Удары по двери — в тяжёлое биение под камнем. Зато сверху я слышала всё отчётливее: металлический скрежет, короткие команды, дрожание верёвок. Люди Брана уже были на втором ярусе.

Я поднялась ещё на несколько витков и вышла в узкий проход.

Второй ярус оказался темнее первого.

Если первый хранил начальные клятвы и светлые ленты, то здесь стены были почти сплошь закрыты верёвками. Толстые, тонкие, золотистые, потемневшие, новые, древние — они уходили вверх и вниз, пересекались, проходили через медные кольца, исчезали в щелях потолка. Между ними висели колокольные языки, снятые с некоторых малых колоколов и подвязанные так, чтобы не ударяли сами. На полу стояли деревянные колёса для натяжения канатов, а у стены, в нише, чернела широкая балка с главным канатом.

Но я сразу увидела чужих.

Двое мужчин в серых плащах стояли у малого колокола слева. Один держал фонарь с серебряным огнём, другой закреплял пластину молчания на шнуре. Ещё один был у противоположной стены и тянул тонкую цепь к балке. Четвёртый, тот самый с закрытым воротом, стоял у главного каната и держал в руках последнюю печать.

Он поднял голову.

— Свидетельница не имеет права находиться на втором ярусе.

Я шагнула вперёд.

— Зато вы, видимо, имеете право лезть к колоколам ночью.

— По приказу Палаты.

— Покажите приказ колокольне. Может быть, она оценит красоту печати Брана.

Мужчина у малого колокола дёрнул пластину сильнее. Шнур застонал. Малый колокол качнулся, но не зазвонил. Его язык был уже опутан серебряной нитью.

В груди поднялась злость.

Не горячая, бесполезная, от которой бросаются на людей с криком. Другая. Собранная. Эта злость знала, куда ставить ногу и за какую верёвку хвататься.

— Снимите это, — сказала я.

Закрытый ворот повернулся ко мне.

— Если вы попытаетесь препятствовать, вас признают источником угрозы.

— Вы повторяетесь.

— Потому что вы не слышите закон.

— Нет. Я слышу, как вы пытаетесь сделать так, чтобы закон больше не слышал никого.

Он сделал знак рукой.

Один из стражей пошёл ко мне.

Не быстро, но уверенно, как к женщине, которую можно отвести вниз, пока мужчины делают нужную работу. Я отступила не назад, а в сторону, к ряду верёвок. За одну из них я ухватилась, сама не зная, к какому колоколу она ведёт. Верёвка была грубой, тёплой, живой от внутреннего натяжения.

Страж остановился.

— Не трогайте.

— Почему? Боитесь, что она заговорит?

Он потянулся к моей руке.

Я дёрнула верёвку.

Сверху ударил малый колокол.

Не тот, который они опутали. Другой. Соседний. Его звук прошёл через ярус, заставил серебряные пластины вздрогнуть и на миг осветил верёвки золотом. Страж отшатнулся. Мужчина у главного каната выругался и поднял последнюю печать выше.

— Быстро! — приказал он. — Главный канат!

Я увидела, что он делает, и всё стало предельно ясно.

Малые колокола можно было глушить один за другим. Но если печать ляжет на главный канат, башня потеряет голос целиком. Она останется стоять. Ленты будут висеть, документы лежать в тайниках, моё имя светиться на двери. Но во время нового обряда Дариона и Кассары ни один звук не сорвётся с высоты, чтобы назвать ложь.

Я бросилась к балке.

Страж попытался перехватить меня, но верёвки между нами вдруг натянулись сами, создавая преграду. Колокольня не делала работу за меня, но давала проход там, где я выбирала идти. Я проскользнула между двумя канатами, ударилась плечом о деревянное колесо, едва удержалась на ногах и успела схватить главный канат обеими руками в тот миг, когда серебряная печать уже опускалась на него.

Холод ударил через верёвку.

Я вскрикнула, но не отпустила.

Кольцо в руке вспыхнуло. Я прижала его к канату, и золотая полоска в металле развернулась тонким огнём по волокнам. На ярусе поднялся ветер, хотя окон здесь почти не было. Ленты, привязанные к боковым стойкам, сорвались с крючков и закружились вокруг нас. Мужчина с печатью попытался дожать её, но серебряный круг встретился с золотом кольца и заскрежетал, будто металл режут о камень.

— Уберите её! — крикнул он.

Двое бросились ко мне.

Я сжала канат сильнее. Волокна впились в ладони, кольцо обожгло кожу, плечи сразу заболели от натяжения. Главный колокол наверху проснулся не звоном, а тяжёлым движением. Я почувствовала его вес всем телом. Огромная медная чаша, висевшая высоко над башней, отозвалась через канат, и мне показалось, что я держу не верёвку, а дыхание всей колокольни.

— Таисса! — донёсся снизу голос Оринта.

Я не могла ответить.

Печать давила.

Серебро ползло по канату сверху вниз, пытаясь обойти кольцо, обнять мои пальцы, затянуть узел молчания на том месте, где я держала. На коже выступили тонкие светлые линии. Не раны. Следы чужой печати. Я упёрлась ногами в каменный пол и потянула канат на себя.

Колокол наверху качнулся.

Слишком тяжёлый. Слишком высокий. Моих сил не хватит, чтобы заставить его ударить.

Но мне не нужно было ударить.

Мне нужно было не дать ему замолчать.