Угу, сейчас будет визг… Но Кати не взвизгнула, не закричала — вот молодчина! — только схватилась покрепче за цепи и оглянулась…

— Это ты, Пишта?.. Зачем ты её пустил? — закричала она, но ни капли не струсила. Аги бы, конечно, визжала.

— Кати, привяжись к сиденью, а то упадёшь, — сказал я, хотя мы с ней и не разговариваем.

Она привязалась. Карусель кружилась всё быстрее, быстрее, а я стоял возле будки и пялился во все глаза.

Двадцать четыре креслица были пустые, и только в одном, двадцать пятом, развевалось, полыхало на солнышке красное платье и мелькало в воздухе, как в воде золотая рыбка. Ух, красотища!

— Я уже накаталась, Пишта! Спасибо! Больше не надо! Останови!.. — закричала Кати.

— Проще простого! — крикнул я в ответ и просунул прут в щель. И для большей важности скомандовал: — Раз, два, три!

Я сказал «три», но карусель не остановилась. Она и не думала останавливаться, считай я даже до тысячи. Что там такое? Может, стоп-кнопка в другом месте? А может, нижняя кнопка туже, чем верхняя, и я слишком слабо её прижал? Кружится карусель, а я не знаю, как остановить. Опять нажимаю верхнюю кнопку, а карусель, проклятая, кружится, и, по-моему, ещё быстрее. Колесо вертелось как бешеное.

— Пишта! Останови! Ты не можешь? Ай! Ай! Зачем ты пустил!.. — всхлипывая, кричала Кати. Теперь-то она, конечно, струсила.

Я ошалело давил то на верхнюю, то на нижнюю кнопку, пот лил с меня градом, а колесо вертелось. Что делать?! Ухватиться за креслице и тянуть изо всех сил назад. Я подпрыгнул, зацепился, а меня как подбросит! Я сразу же отпустил и загремел вниз. Здорово ушибся, даже искры из глаз посыпались. Но хорошо, что вовремя отпустил, а то бы повис и кружился бы на руках вместе с Кати.

А Кати совсем растерялась, заплакала, и я тоже совсем растерялся…

Что делать? Куда бежать? В город за карусельщиком? Но где я его найду? На завод за электромонтёром? А как же Кати? Кати умрёт от страха…

Может, взломать дверь будки? Но чем? Чем?.. Перочинным ножиком?

И тут высоко на столбе, с которого провода протянуты в будку, я увидел большой выключатель.

Я — на столб. Так быстро я никогда ещё в жизни не лазил. Все мои ноги утыкали занозы, от содранной кожи саднило коленки, но я даже не поморщился. Вот выключатель. Я его повернул, и карусель закружилась медленней, медленней и наконец — стоп! — остановилась. Наверно, это был главный переключатель.

Кати соскочила и даже улыбнулась. А потом говорит:

— Покажи, как ты её пустил, Пишта!

Мы подошли к двери будки, и я показал ей две кнопки и прут. Кати заглянула в щель и прочла под стрелой слова: «Опасно для жизни». Глаза у неё, наверно, зорче, чем у меня.

— Знаешь, Пишта, — сказала она, — ведь это не шутка.

А я только рукой махнул. Подумаешь, важность! Рисковать жизнью для меня дело привычное.

Кати хотела идти домой, а я в магазин — посмотреть, стоит ли ещё велосипед, который я уже присмотрел. Пошли мы с ней вместе, идём, разговариваем — в общем, помирились. Придётся теперь здороваться, а Аги будет дразниться. Дурища у меня сестра… Но посмотрим, что она запоёт, когда увидит в газете снимки. Заткнётся, наверно. Не посмеет издеваться над фоторепортёром.

Жалко, что мне нельзя, как Лали Дока, перескочить через класс. А то бы я был теперь в шестом и учился бы в одном классе с Кати.

Посмотрел я на Кати, а у неё какой-то странный взгляд и как-то она на меня поглядывает — стесняется, наверно, что я пятиклассник.

Но потом я узнал, что совсем не поэтому.

Скажите, пожалуйста, у вас так бывает? Выпадает в жизни такой денёк, когда за что ни возьмёшься, всё удаётся. И вдруг какая-то мелочишка всё испортит, и хочется тогда всех убить.

Так было со мной в тот день.

А ведь сначала всё шло как по-писаному, просто лучше не надо.

1. Здорово покатал на карусели Кати, а то, что карусель не сразу остановилась, конечно, не в счёт.

2. Пришёл в магазин, а там велосипед «Прогресс», тот самый, серебристый, который я считал уже наполовину своим.

3. Шёл я, задумавшись, из магазина и налетел на папиного директора. А он был с газетой. Только он собрался меня отчитать, чтобы под ногами не путался, но увидел, что это я, сразу заулыбался и говорит: «Здравствуйте, товарищ фоторепортёр!» А потом показал газету, а там мои снимки и подпись: «Фото Иштвана Хиди-мл.»

Ура! Ура! Я тут же купил газету и помчался домой.

Вбегаю во двор, газетой размахиваю, а на веранде Аги.

— Аги, знаешь, чья ты сестра? Фоторепортёра. Посмотри-ка, вот здесь написано: «Фото Иштвана Хиди-мл.»! — закричал я.

А она губы сморщила и говорит:

— Знаю, знаю, чья я сестра. Знаю, как ты газеты читаешь. Сделаешь дырку и кое за кем подглядываешь. А прямо посмотреть боишься.

А потом выдала такое, что я понял: она мой дневник прочитала.

Свинья! Нахалка!

Я ещё вчера заподозрил неладное. Позавчера, перед тем как заснуть, я спрятал ключик от тумбочки с дневником под левый угол подушки, а утром нашёл под правым. Тогда я подумал, что просто забыл…

А я и не знал, что так крепко сплю. Так вот оно что: пока я сплю, она шарит у меня под подушкой. Целую ночь сидит, как сова, чтобы выкрасть мои секреты…

А теперь, конечно, начнёт звонить, что я…

И тут меня как током кольнуло: Кати всё знает. Недаром она так странно смотрела…

Стыд и позор! Я чуть не сгорел.

Потом я метнулся к Аги, чтоб разорвать её в клочья, но она скользнула за папину спину.

Что теперь думает про меня Кати?

И тут, как назло, ввалились к нам Петер и Кати. Кати, конечно, говорит:

— Привет, Пишта!

Я, конечно, в ответ ни звука и пулей вылетаю из комнаты. А дурища Аги вслед кричит:

— Ты бы лучше газетой закрылся!..

Лёг я вечером спать, а ключ от тумбочки с дневником припрятал в такое место!.. Пусть теперь Аги попробует взять.

Но она уже всё равно знает.

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Ух как я обозлился! Зато назавтра выпал денёк что надо. А Кати… Да ну её! Пусть думает про меня что хочет, мне, как говорится, до фонаря.

Помните, сколько я натерпелся, когда изобретал карбамидную смолу? Я уже думал, что никогда-никогда не будет у меня велосипеда.

А события развивались так быстро, что я не успевал их записывать в дневник.

Так вот. Приходит в тот день папа домой, рассказывает маме про совещание, на котором он был с директором, — они с директором старые знакомые, когда-то в одном институте учились. Потом мы сели обедать. Посмотрел я на папу, а лицо у него сплошная таинственность. Я сразу насторожился — знаю, что это ведь неспроста. После супа папа вдруг говорит:

— Директор завода просит тебя зайти к нему, Пишта.

— Меня?!

— Да, да, тебя.

— А зачем?

— Не знаю. Он сам тебе скажет. — И папа улыбнулся в усы.

Аги даже глаза закатила. Удивляйся, удивляйся, нахалка! Будешь знать, как в чужих дневниках копаться. В тебе вот никто не нуждается — так тебе и надо!

Белобрысый вахтёр, наверно, знал, что меня вызвал сам директор. Он так распахнул ворота, что через них свободно прошёл бы целый полк. Готов дать руку на отсечение: будь со мной сейчас Моржи, он бы и её пропустил. Но Моржи к директору я не взял.

Папин директор подал мне руку, усадил за стол и спрашивает:

— На что ты собираешься истратить деньги, которые заплатит газета?

Сперва я чуть-чуть помялся. Всё-таки это тайна. Открывать или не открывать? Потом решился:

— Я вам скажу. Только, пожалуйста, не говорите папе. Это сюрприз… Я хочу купить велосипед.

— Молодчина. Очень хорошо, что ты сам зарабатываешь на велосипед. Но почему бы все-таки тебе не попросить об этом папу? Он бы, наверно, купил.

— Папа бы, конечно, купил. Но… знаете, появились некоторые осложнения.

— Ты рассуждаешь, как взрослый… Осложнения… понятно… Плохие отметки в табеле?

Я ведь отличник, а отличникам всегда неприятно, когда про них говорят, что они неуспевающие.