— Да, родная? — отвечаю я, уже на ходу.

— Миш… — её голос дрожит, я почти физически чувствую, как она там сжимается в комок. — Ты дома? У тебя всё хорошо? Ты какой-то… голос странный.

— Всё отлично, Гуль. Просто запыхался немного, сумки тяжелые, — я зажимаю трубку плечом, открываю дверь в квартиру. Иду в ванную и включаю холодную воду.

Засовываю руки под струю. Костяшки на правой руке разбиты в кровь — видимо, когда приложил того урода под дых, не рассчитал траекторию. Кровь розовыми струйками стекает в раковину, смешиваясь с мыльной пеной. Боль колючая, бодрящая, но я даже не морщусь.

— Миш… тут какой-то мужик возле палаты трётся, — шепчет она, и я слышу в её голосе настоящую панику. — В костюме. Стоит и не уходит. Я боюсь, Миш.

Я замираю на секунду, глядя на свои руки. Значит, Пашка уже успел. Молодчина, быстро сработал.

— Родная, не переживай, — я вытираю руки полотенцем, продолжая говорить легко и непринужденно, будто обсуждаю погоду. — Это Паша постарался. Для вашего спокойствия выставил человека. Это свой, проверенный. Он там, чтобы к вам никто лишний не зашел и чтобы вы спали спокойно. Так что выдыхай, маленькая. Всё под контролем.

— Правда? — в её голосе слышится такое облегчение, что у меня самого кошки на душе перестают скрести. — Ой… а я тут уже надумала себе… Спасибо, Миш. И Паше спасибо.

— Спите давайте. Завтра утром буду как штык. Люблю вас.

Я кладу трубку и выдыхаю. Врать жене — паршивое занятие, но сейчас ей лишняя правда про «фонды» и погони во дворе точно ни к чему. Ей нужны силы кормить Витку кашей, а не дергаться от каждого шороха.

Я прохожу в спальню. Взгляд падает на тубус, который сиротливо примостился у шкафа. Та самая картина. Проклятое наследство деда, из-за которого вся эта карусель и завертелась. Оставлять её здесь — всё равно что вывесить плакат «Грабьте меня» на балконе. После того, что те двое выложили про «хозяина», которому нужно полотно, я понимаю: за ней придут. И придут серьезно.

— Ну что, «Шедевр», поедешь в надежное место, — бормочу я, подхватывая тубус.

Где в этом городе самое безопасное место, куда не сунется ни один «черный риэлтор» или бандит из фонда? Правильно. В сейфе у Пашки, под охраной дежурной части и за тремя бронированными дверями.

Я снова спускаюсь вниз. Моего КамАЗа во дворе уже нет, ребята уехали на базу, оставив на асфальте только кучу битого стекла и искореженный металл, который еще час назад был синим седаном. Соседи завтра удивятся такому «арт-объекту».

Ночь окутывает город, но мне не до сна. Дорога до управления занимает минут пятнадцать. Дежурный на входе узнает меня, кивает. Поднимаюсь на нужный этаж. Пашка, как обычно, живет на работе. В кабинете горит свет, пахнет крепким кофе и дешевыми сигаретами.

Я вхожу без стука и бахаю тубус прямо на его заваленный бумагами стол.

— Принимай на хранение, Паш. В твой личный сейф. Это то самое «яблоко раздора». Пока оно здесь — Гуля и Вика в относительной безопасности.

Павел поднимает на меня заспанные глаза, переводит взгляд на тубус, потом на мои разбитые руки.

— Вижу, «учения» во дворе прошли успешно? — хмыкает он, открывая сейф. — Давай свою мазню. Тут её даже черт не найдет.

Я передаю ему картину и чувствую, как с плеч сваливается огромная гора. Теперь можно и в больницу. К моим девчонкам.

Пашка запирает сейф, и тяжелый, сухой щелчок металла звучит в предутренней тишине кабинета как выстрел, ставящий точку в конце этого бесконечного, пропахшего адреналином дня. Он медленно поворачивается ко мне, прислоняется спиной к холодной дверце и долго, тяжело смотрит на мои руки. Костяшки сбиты в кровь, кожа на суставах лопнула, и тонкие струйки уже начали подсыхать, превращаясь в темные корки.

— Садись, Мих. Разговор есть. Серьезный, — он кивает на обшарпанное кожаное кресло, из которого клочьями лезет старый поролон.

Я опускаюсь в него, чувствуя, как взвинченный дракой во дворе адреналин стремительно выветривается, оставляя после себя тупую, гудящую усталость в каждой мышце. Тело кажется налитым свинцом.

— Я поднял всё, что удалось нарыть по делу твоего брата Семёна и его жены, — Паша достает из ящика стола тонкую папку с серой завязкой. — Знаешь, я до последнего надеялся, что там будет за что зацепиться… Какая-нибудь зацепка, след борьбы, хоть что-то, что сделало бы их жертвами, а не просто… Но экспертиза неумолима, Мих. Метанол. Обычная паленая водка, «сивуха» из подпольного цеха. Напились в том притоне до беспамятства. Организм просто не вывез такой дозы. Шансов у них не было.

Я закрываю глаза, и перед внутренним взором встает лицо Семёна — не то, последнее, из морга, а из детства. Черт возьми, ведь он целый год держался зубами за нормальную жизнь! Завязал со своим вечным буйным пьянством, перестал спускать зарплату в гребаных автоматах, даже дом подлатал… Я был уверен, что он выкарабкался. А он сорвался. Рухнул в эту яму и утащил за собой жену, оставив Вику круглой сиротой в холодном доме.

— Жаль его, Мих. Мужик-то ведь пытался, я видел… — тихо, почти шепотом говорит Паша, не глядя мне в глаза. — Но именно эта его минутная слабость и стала для кое-кого «счастливым билетом». Мы ведь с тобой не зря к палате Вики человека приставили сразу после того, как её из приюта забрали. Помнишь, как ты сказал: «Чувствую, Паш, стервятники рядом»? Интуиция спасателя не подвела. Твоя «чуйка» на беду сработала на все сто.

— В смысле? При чем тут «счастливый билет»? — я открываю глаза и в упор смотрю на друга. В его взгляде я вижу то, что мне очень не нравится — смесь брезгливости и страха за меня.

— В прямом, Мих. Слушай внимательно. Когда Семён с женой померли в том гадюшнике, их данные мгновенно попали в общую базу. А Вика загремела в распределитель как ребенок из семьи «конченых маргиналов». Для системы она стала прозрачной. И вот тут начинается самое грязное. Пошел слушок по моим каналам в медконтроле… На черном рынке сейчас висит «горящий» запрос на донора костного мозга. Очень специфический запрос, редкий фенотип, за который готовы платить золотом. И, Мих… показатели Вики из её медицинской карты — это идеальное, стопроцентное попадание.

Я чувствую, как мелкая, ледяная дрожь пробегает по позвоночнику, а волосы на затылке начинают шевелиться. Воздух в кабинете вдруг становится спертым.

— Ты хочешь сказать… — мой голос звучит как скрип ржавых петель. — Ты хочешь сказать, что они просто сидели в засаде и ждали, пока Семён окончательно сдохнет?

— Скорее, они «вели» эту семью как пастухи ведут скот на убой, — Паша подается вперед, опираясь локтями на стол. — На Семёна им было плевать, он был балластом. Они просто дождались финала. Семён свою жизнь проиграл сам, тут не поспоришь, но за дочку теперь отвечать тебе. Понимаешь теперь, почему её так внезапно «госпитализировали» из приюта под предлогом обследования? Почему в больнице ошивались те лощеные типы в костюмах, которых ты спугнул? Им плевать на картину Гули, Мих. Картина — это просто приятный бонус, легкие деньги. А Вика для них — это уникальный биоматериал. Живой склад «запчастей» для какого-то олигарха, который готов выложить миллионы, чтобы продлить свою никчемную жизнь. Хорошо, что мы того парня в костюме у двери выставили. Мы буквально за хвост их поймали, когда они уже зубы скалили.

Я вскакиваю, едва не перевернув тяжелый стул. В голове пульсирует ярость, горячая и ослепляющая. Значит, они смотрели на моего брата и его жену как на мусор, который сам себя вынес? А на трехлетнего ребенка смотрят как на ценный агрегат?

— Твари... — рычу я, чувствуя, как желчь подступает к горлу. — Они решили, что раз отец был игроманом и алкашом, то за девчонку и заступиться некому? Что её можно разобрать на части и никто не спросит?

— Похоже на то. Они просчитали всё, кроме одного фактора — тебя. Ты для них — системная ошибка. Они думали, что Вика — легкая добыча, бесхозный ребенок, которого можно тихо «списать» через ведомственную больницу. А тут появился ты со своей опекой, и эта твоя соседка Гуля со своими тайнами. Ты сейчас ломаешь им сделку ценой в бюджет небольшого города.