Я, недолго думая, подхватываю ее и усаживаю на ближайшую поверхность — стиральную машинку. Холодный пластик.

Гуля сидит, упираясь ладонями в крышку, и смотрит на меня неотрывно. Молчит. Дышит так же прерывисто, как и я. Она вся взъерошенная, красная, но невероятно, дико красивая в этот момент.

Я вижу ее разбитые, грязные колени. И все желания отходят на второй план.

— Попу подними, — приказываю я и она мгновенно слушается.

Она во все глаза смотрит на меня, не понимая, что происходит. Взгляд мечется между моей грудью и моими губами. Я вижу, как ее мозг пытается вернуться в реальность. Мне тоже тяжко, детка…

Я беру вату и пузырек, который она бросила на раковину.

— Коленки тебе будем обрабатывать, — добавляю, стараясь говорить максимально спокойно, чтобы сбить этот дикий накал. — Воин.

Ух ты, божечки. Что происходит?

Мой затуманенный мозг отчаянно пытается сложить мысли в нужный, логический порядок, но они разбежались. В голове не мысли, а каша, густой, горячий туман и куча сумасшедших бабочек. Они летают, как слепые, и тычутся, щекочут меня изнутри, и требуют. Бастуют, буквально.

Еще, еще! Мы хотим поцелуев, хотим прикосновений, хотим ласки!

Губы горят. Кожа горит от его прикосновений — там, где он меня держал, где сжимал мою талию, где целовал, все пылает адским огнем. И мне все равно. Здесь и сейчас. Мне все равно на мои разбитые коленки, на страх, который я испытала за вечер, и на ту кучу «НО», которая должна была бы остановить нас обоих.

Ватный диск, пропитанный шипящей перекисью, аккуратно прикладывается к моей левой коленке. Жжет.

— Больно? — спрашивает Миша. Он замер на месте, глядя внимательно на меня. Его глаза сейчас совсем не ледяные. В них — тревога и что-то глубокое, темное, горячее.

— Нет, — вру.

А мне ведь больно. Больно от перекиси, но еще больнее от того, что он остановился. От этого его «Воин», от его заботы, которая прибила все мои дикие, нереализованные желания к холодным кафельным стенам. И эти чертовы бабочки меня пинают изнутри.

— Тут сильно, — говорит Миша охрипшим голосом, продолжая стирать въевшуюся в раны грязь. Он делает это так осторожно, что я едва чувствую прикосновения.

А потом он вырастает во весь свой исполинский рост. Поднимается, и его голый торс, его сильная спина и плечи заполняют все мое поле зрения. Он наклоняется и аккуратно двигает меня чуть ближе к себе, к краю стиральной машинки.

— Надо снять штаны, — говорит он, и его голос — низкий, бархатный, — сбивает мое дыхание. — Подними попу.

Я во все глаза смотрю на него. Почему-то это звучит не как приказ, а как просьба. Не могу оторвать взгляд от его губ, которые только что меня целовали.

— …там ссадины большие, надо все обработать, — добавляет он спустя секунду, и его слова, кажется, возвращают нас в реальность. В реальность, где у меня разбиты колени, а не что-то другое.

У меня туман перед глазами. Он так близко. Опять. И я, как послушная клуша, поднимаю попу.

Вжик.

Легким движением сильных, загорелых рук моя задница уже голая. Штаны скользят вниз, и я даже не замечаю холодного пластика под собой, потому что кожа пылает… Оказывается, пылает везде.

Миша аккуратно стягивает ткань с моих ног, так нежно и заботливо, обходя раны. Боже… мое бедное сердечко, кажется, еще немного, и получит инфаркт!

Какой же он… Он только что вывернул мне душу наизнанку поцелуем, а теперь, как самый заботливый врач, возится с моими грязными коленями, полностью игнорируя то, что он сейчас стянул с меня одежду. Он контролирует себя.

И как такого я смогу оставить? Ну как? После всего этого?

Опасно! Он не один, ему есть о ком заботиться — я помню разговор, слышанный в баре. Он борется за кого-то. За Вику. А я — просто случайный, напуганный эпизод. И плакать хочется, реветь, как маленькой девочке, что в очередной раз останется без сладкого.

— Ну вот, все готово.

На моих коленях уже белый порошок антисептика, присыпка, чтобы раны подсохли. Я даже не заметила, как он все сделал. Его сильные, теплые руки, которые только что отбивались от бандитов, гладят меня по ногам, мягко, убирая остатки ваты.

И опять между нами вместо воздуха повисает вязкая, горячая жижа. И душно невыносимо. Он близко. Слишком. Его пальцы, его ладонь — огромная, горячая — скользят по моей коже, чуть выше колена. Случайно. Заботясь.

Но я знаю. Мы оба знаем, что это не просто забота. Мы оба чувствуем, как сильно нас тянет друг к другу. Здесь, в этой душной ванной, после пережитого ужаса, инстинкты обострились до предела. Нам нужен этот контакт. Нужна эта откровенность. Это желание, которое с каждой секундой становится все более решенным и неотвратимым.

Я смотрю на его губы. Он смотрит на мою голые ноги, на изгиб талии. Его рука, огромная, горячая, замирает на моем бедре, чуть выше обработанного колена. И я хочу. Я хочу еще поцелуев. Хочу его. Хочу всего горячего, что он готов мне дать.

Но… момент упущен. Он снова сдержался.

А сама я никогда не смогу проявить инициативу. Никогда. Это не в моих правилах, не в моей натуре. Я жду, когда он сделает следующий шаг. Жду, как дурочка.

Поэтому, помявшись на краю машинки, я решаю взять контроль хотя бы над этой ситуацией. Спозаю со стиральной машины — мягко, чтобы не показать, как сильно трясутся мои колени. Хватаю с сушилки халат, который обычно висит на крючке, и закутываюсь в него, словно гусеница. Плотный хлопок не может унять дрожь.

Сердечко отчаянно продолжает стучать. В животе буйство крылатых, которые, кажется, сейчас разорвут меня изнутри. Но…

— Давай…

— Надо поговорить, — произносим мы одновременно.

И да. Наши мысли сходятся. Всегда. От этого становится еще страшнее. Нам нужно обсудить не только драку, но и то, что только что произошло в этой ванной.

— Пошли на кухню, — предлагаю я.

Протискиваюсь рядом с его торсом. Рядом с его кубиками… да, точно не льда, а раскаленной стали. Стараюсь идти максимально ровно, хотя внутри шатает, будто я пьяная. Пьяная от адреналина, от страха и от его запаха, который, кажется, навсегда въелся в стены моей маленькой ванной.

Я иду на кухню. Впереди маячит свет. Спасительная реальность, где можно налить чай и поговорить. Только не о том, что между нами.

Гулька суетится на кухне. Я стою у дверного косяка, наблюдаю за ней. Плечи съежились. Она натянула на себя какой-то мятый халат, будто это броня, но броня эта ни хрена не спасает. Я все успел рассмотреть и мне чертовски все понравилось. Я хочу еще и еще и… много всяких пошленьких картинок в моей голове… но… Я вижу, как трясутся ее руки, пока она пытается налить себе воды. Оставим пошлое на потом. Что ж… терпи, мужик.

Звон стекла.

Чашка. Разлетелась на сотню мелких осколков по кафельному полу. Звук такой противный и громкий. Как будто еще один кусок моей жизни бьется.

Так… Хватит. Я не выдерживаю. Не выдерживаю этого напряжения, этой тихой, немой истерики, этого страха, который она пытается спрятать за суетой.

Отслоняюсь от косяка и, сделав пару шагов, оказываюсь рядом. Хватаю ее за плечи и разворачиваю к себе. Лицо опущено. Она часто и рвано дышит. Пальцы поддеваю под ее острый, тонкий подбородок и поднимаю ее голову.

Вижу хрустальные капли. Слёзы.

Не говоря ни слова, подхватываю ее на руки и выношу нахрен отсюда, из этой гребаной кухни, где она сейчас окончательно себя доконает.

Она что-то там мне мяукает в подмышку, но я не слушаю.

Женщина должна слушаться мужчину, когда мужчина спасает ее от самой себя.

Ногой открываю дверь зала. Тут точно диван. Я сажусь сам и с рук девушку не спускаю. Она дергается, пытается вырваться, но я только сильнее ее к себе прижимаю, буквально в себя вжимаю. Чувствую, как мое тело, наконец, начинает успокаиваться от этого контакта.