(III) Третья версия
Третий черновик «Долгожданного угощения» завершён и представляет собой добротную, чёткую рукопись со сравнительно немногими позднейшими исправлениями. В этом разделе нумерованные примечания снова даны в конце (с. 34).
Обсуждение изменения, внесённого в речь Бильбо во второй версии, уже указало на центральную новую черту третьей: история теперь рассказывается не о Бильбо, а о его сыне. По поводу этой замены Хамфри Карпентер заметил («Биография», с. 185):
Толкин ещё не имел ясного представления о том, про что будет новая история. В конце «Хоббита» он сказал, что Бильбо «оставался очень счастлив до конца своих дней, а были они необычайно долги». Так как же мог хоббит пережить новые приключения, достойные этого имени, не вступая в противоречие с этим? И не исчерпал ли он уже бо́льшую часть возможностей характера Бильбо? Он решил ввести нового хоббита, сына Бильбо, — и дать ему имя семейства игрушечных коал-мишек, принадлежавших его детям, «Бинго».[1] И он вычеркнул в первом черновике «Бильбо» и над ним написал «Бинго».[2]
Это объяснение правдоподобно. Однако в первом черновике мой отец написал, что история праздничного дня рождения «лишь служит к тому, чтобы пояснить, что Бильбо Бэггинс женился и имел много детей, ибо я собираюсь рассказать вам историю об одном из его потомков» (во второй версии нам вовсе не даётся никакого указания на то, что должно было произойти после угощения, — хотя, возможно, есть намёк на нечто подобное в словах (с. 22) «Теперь нам и впрямь надобно поторопиться, ибо всё это не так важно, как казалось»). С другой стороны, в ранних заметках есть прямые указания (с. 41) на то, что какое-то время именно Бильбо и предстояло пережить новое «приключение».
Первая часть третьей версии почти полностью отлична от двух предыдущих, и я привожу её здесь целиком, с включением нескольких ранних изменений.
Долгожданное угощение
Когда Бинго, сын Бильбо, из хорошо известного семейства Бэггинсов приготовился отпраздновать свой [пятьдесят пятый >] семьдесят второй[3] день рождения, в округе пошли толки, и народ принялся освежать память. Бэггинсы в тех краях были довольно многочисленны и в целом уважаемы, но Бинго принадлежал к ветви семейства, что была немного со странностями, и о ней ходили кое-какие чудны́е истории. Отец Бинго, как иные ещё помнили, когда-то наделал немало шуму в Хоббитоне и Байуотере — он исчез однажды, 30 апреля, после завтрака, и не появлялся вновь до обеденной поры 22 июня следующего года. Весьма странный поступок, которому он так и не дал удовлетворительного объяснения. Он, конечно, написал об этом книгу, но даже те, кто её прочёл, никогда не принимали этого всерьёз. С хоббитами о драконах говорить без толку: они либо не верят тебе, либо им делается не по себе, и в том и в другом случае потом склонны тебя сторониться.
Бильбо Бэггинс, правда, вскоре вернулся к обычному образу жизни (более или менее), и хотя репутация его так до конца и не восстановилась, он сделался признанной фигурой в округе. Его, пожалуй, больше никогда не считали «надёжным хоббитом», но, бесспорно, он был «при деньгах». Каким-то загадочным образом он, по-видимому, сделался более чем зажиточным, а по правде — прямо-таки богатым; так что, естественно, был вхож ко всем своим соседям и родне (кроме, разумеется, Сэквилль-Бэггинсов). Он сделал ещё две вещи, заставившие языки чесать: женился в семьдесят один год (поздновато, но для хоббита не слишком), взяв невесту с другого края Шира и задав свадебный пир памятного великолепия; и исчез (вместе с женой) незадолго до своего сто одиннадцатого дня рождения, и больше его не видели. Народ Хоббитона и Байуотера был обманут в надежде на похороны (не то чтобы они ждали его погребения ещё много лет), так что им было о чём поговорить. Его жилище, его богатство, его положение (и сомнительное уважение округи) унаследовал его сын Бинго, как раз перед собственным днём рождения (который, по случайности, совпадал с отцовским). Бинго был, конечно, всего лишь юнцом тридцати девяти лет, у которого едва прорезались зубы мудрости, но он тотчас принялся поддерживать отцовскую славу чудака: он ни разу не надел траур по родителям и говорил, что не думает, будто они мертвы. На очевидный вопрос: «Так где же они?» — он лишь подмигивал. Жил он один и часто отлучался из дому. Он много водился с наименее благонравными членами семейства Туков (родня его бабки и друзья его отца), а ещё был привязан к кое-кому из Брендибаков. Те приходились роднёй его матери. Она была Примула Брендибак[4] из Брендибаков Бакленда, что за рекой Брендивайн, на другом краю Шира и на опушке Старого Леса — местности сомнительной.[5] Народ в Хоббитоне мало что знал о ней, да и о Брендибаках тоже; хотя иные слыхали, будто те богаты и были бы богаче, кабы не известное «безрассудство» — то есть щедрость, если что-то перепадало тебе.
Так или иначе, Бинго прожил в Бэг-Энде-Андерхилле вот уже [16 >] 33 года,[6] не давая никаких поводов для пересудов. Празднества его бывали порой, пожалуй, шумноваты, но хоббиты против такого шума время от времени не возражают. Деньги он тратил вольно и большей частью у своих. Теперь же округа уразумела, что он затевает нечто совсем необычное по части праздников. Естественно, память их пробудилась, языки зачесали, а богатство Бинго снова угадывали и пересчитывали у каждого очага. И впрямь, пышность приготовлений совершенно затмила россказни стариков об отцовских исчезновениях.
«В конце концов, — как заметил старый Старик Гэмджи из Бэгшот-Роу,[7] — эти дела давние и быльём поросли, а вот это самое угощение случится в том самом месяце, что на дворе». Стоял ранний сентябрь, погожий как только можно пожелать. Кто-то пустил слух о фейерверке. Очень скоро было принято за истину, что будет фейерверк, какого не видывали больше столетия, со смерти Старого Тука.
Любопытно видеть, как проступают числа 111 и 33, хотя впоследствии они будут достигнуты иначе: здесь Бильбо был 111, когда покинул Шир, а Бинго прожил в Бэг-Энде 33 года до своего прощального угощения; впоследствии 111 стал возрастом Бильбо на момент угощения — когда оно снова сделалось его угощением, — а 33 — возрастом Бинго (Фродо) в то же время.
В этом отрывке мы видим также появление весьма важной топографии и топонимики: Бакленд, Брендивайн и Старый Лес. О первоначальных именах, написанных здесь, см. примеч. 5.
В изложении приготовлений к Угощению, самого́ Угощения и его непосредственных последствий в этой версии мой отец крайне тесно следовал выправленной второй версии (с. 19–25), добавляя ту или иную подробность, но по большей части делая немногим более, чем переписывая её (и, конечно, меняя где требуется «Бильбо» на «Бинго»). Привожу здесь перечень любопытных — хотя по большей части крайне мелких — сдвигов в новом повествовании. Ссылки на страницы относятся к страницам второй версии.
(20–21) «B под короной» на фуре, которой правят Люди, становится «B, выписанной жёлтым», а «B» в тексте было исправлено на «D» (то есть «Dale», Дейл).
Когда Люди снова спустились с Холма, добавлено, что «эльфы и гномы не вернулись», а прибывший «отряд поваров» был «в подмогу эльфам и гномам (которые, похоже, оставались в Бэг-Энде и занимались уймой таинственной работы)».
Появляется объявление о запрете входа на двери Бэг-Энда, и «в откосе был прорублен особый вход к дороге; устроены широкие ступени и большая белая калитка» (как в FR). Снова выходит Старик Гэмджи: «он перестал даже делать вид, что копается в саду».
День угощения по-прежнему был субботой (22 сентября).
Многие игрушки («иные явно волшебные»), что прибыли из Дейла, были «и впрямь гномьей работы».
(22) Не Гэндальф, а Бинго в конце фейерверка говорит: «Это сигнал к ужину!», и хотя сперва было сказано, как и во второй версии, что общее число в 144 гостя не включает хозяина и Гэндальфа, это было вычеркнуто (см. с. 106, примеч. 12).
