Первоначальная вступительная страница «Властелина Колец»
Долгожданное угощение[1]
Когда Бильбо, сын Бунго из семейства Бэггинсов, [отпраздновал >] приготовился отпраздновать свой семидесятый день рождения, в округе на день-другой пошли толки. Когда-то он ненадолго стяжал мимолётную славу среди жителей Хоббитона и Байуотера — однажды, 30 апреля, он исчез после завтрака и не появлялся вновь до обеденной поры 22 июня следующего года. Весьма странный поступок, которому он так и не дал никакого вразумительного объяснения и о котором написал бестолковый отчёт. После этого он вернулся к обычному образу жизни; и поколебленное доверие округи мало-помалу восстановилось, тем более что Бильбо, каким-то необъяснённым способом, сделался более чем зажиточным, если не сказать прямо богатым. По правде, поначалу толки вызывала скорее пышность угощения, нежели мимолётная слава, — в конце концов, та другая странная история случилась лет двадцать назад и помаленьку, как и подобает, забывалась. Точнее сказать, пышность приготовлений к угощению. Поле к югу от его парадной двери покрывалось шатрами. Приглашения рассылались всем Бэггинсам и всем Тукам (родне с материнской стороны), и Граббам (связанным лишь отдалённо); и Берроузам, Боффинам, Чаббам и Праудфутам — никто из которых не состоял с ним в родстве в пределах памяти местных летописцев; иные из них жили на другом краю шира, но все они, разумеется, были хоббиты. Не забыли даже Сэквилль-Бэггинсов, его двоюродную родню с отцовской стороны. Между ними и мистером Бильбо Бэггинсом, как иные из вас, верно, помнят, была распря. Но приглашение, выписанное целиком золотом, было до того великолепно, что они склонились его принять; к тому же их родич уже давно знал толк в хорошей снеди, и столы его пользовались высокой славой даже в те времена и в той стране, когда еда ещё была тем, чем ей надлежит быть, и водилась в изобилии, чтобы всякий народ мог на ней поупражняться.
Все ждали приятного пиршества, хотя и побаивались послеобеденной речи хозяина. Он был склонен ввернуть кусочки того, что называл поэзией, и даже намекнуть, после стакана-другого, на нелепые приключения, которые, по его словам, приключились с ним давным-давно во время того смехотворного исчезновения. Пиршество вышло преприятное — поистине захватывающее развлечение. Закупка съестного по всему ширу на всю следующую неделю упала чуть ли не до нуля, но поскольку угощение мистера Бэггинса опустошило все лавки, погреба и склады на много миль вокруг, это было неважно. Затем настал черёд речи. Большинство собравшихся хоббитов пребывало теперь в благодушном расположении, и прежние их опасения позабылись. Они готовы были выслушать что угодно и приветствовать кликами каждую точку. Но к тому, чтобы их ошеломили, они готовы не были. А их ошеломили — полностью и неслыханно; у иных даже сделалось несварение.
— Дорогие мои, — начал мистер Бэггинс.
— Слушайте, слушайте! — отозвались они хором.
— Дорогие мои Бэггинсы, — продолжал он, встав теперь на стул, так что свет фонарей, озарявших огромный шатёр, заиграл на золотых пуговицах его расшитого жилета на виду у всех. — И дорогие мои Туки, и Граббы, и Чаббы, и Берроузы, и Боффины, и Праудфуты.[2]
— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит.
Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.
— А также дорогие мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде, — продолжал Бильбо. — Сегодня мне исполняется семьдесят.
— Ура, ура, и долгих лет! — закричали они.
Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.
— Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего. Оглушительные клики, возгласы — да (и — нет), звуки труб и свистулек. Среди гостей было великое множество хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям, особенно если выпадает случай лишний раз поесть. Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве значилось — Сделано в Дейле. Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его племянников-Туков, но хлопушки были на диво чудесные. — Я созвал вас всех вместе, — продолжал Бильбо, когда стих последний клик, и что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши, — прежде всего затем, чтобы сказать вам, что я безмерно вас люблю и что семьдесят лет — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и очаровательных хоббитов. — — Слушайте, слушайте! — — Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете. Кликов не было, лишь несколько хлопков — большинство пыталось это раскусить. — Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатый год моего возвращения — неловкий шорох. — И напоследок — чтобы сделать Объявление. Это он произнёс очень громко, и все, кто мог, выпрямились. — Прощайте! После обеда я ухожу. А ещё я женюсь.
Он сел. Молчание было сущим остолбенением. Нарушил его лишь мистер Праудфут, опрокинувший стол; миссис Праудфут поперхнулась посреди глотка.
Вот и всё. Это лишь к тому, чтобы пояснить, что Бильбо Бэггинс женился и имел много детей, ибо я собираюсь рассказать вам историю об одном из его потомков, и, прочти вы его воспоминания лишь до поры визита Балина — по меньшей мере за десять лет до этого дня рождения, — вы были бы озадачены.[3]
На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно — кольцо было у него в руке ещё в то время, когда он держал речь, — посреди сумбурного взрыва разговоров, последовавшего за остолбенелым молчанием. В Хоббитоне его больше не видели. Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Пришёл народ убирать шатры, и столы, и стулья, и фонари, и цветущие деревца в кадках, и ложки, ножи, тарелки и вилки, и крошки, и недоеденную снедь — совсем малый свёрток. Пришло и множество других. Бэггинсы, и Сэквилль-Бэггинсы, и Туки, и люди, у которых дел тут было и того меньше. К середине утра (когда даже наисытейшие снова были на ногах) у Бэг-Энда собралась изрядная толпа — незваная, но нежданной её не назовёшь. На большой белой доске у парадной двери было выведено: ВХОД. Дверь была открыта. На всём внутри висели ярлычки. «Мунго Туку, с любовью от Бильбо»; «Семолине Бэггинс, с любовью от племянника» — на корзине для бумаг; она написала ему уйму писем (по большей части с добрыми советами). «Карамелле Тук, с добрым приветом от дядюшки» — на стенных часах в прихожей. Хоть и неаккуратная, она была племянницей, которую он скорее любил, — пока однажды, опоздав к чаю, не объявила, что его часы спешат. Часы у Бильбо никогда не спешили и не отставали, и он этого не забыл. «Обо Тук-Туку, от внучатого племянника» — на перине; Обо редко просыпался раньше полудня или бодрствовал после чая и храпел. «Горбодуку Граббу с наилучшими пожеланиями от Б. Бэггинса» — на золотом самописном пере; он никогда не отвечал на письма. «В пользование Анжелике» — на зеркале; она была юная Бэггинс и считала себя прехорошенькой.[4] «Иниго Грабб-Туку» — на полном обеденном сервизе; он был жаднейшим хоббитом, известным истории. «Амальде Сэквилль-Бэггинс в подарок» — на футляре серебряных ложек. Она была женой двоюродного брата Бильбо — того самого, которого он много лет назад, вернувшись, застал за обмериванием своей столовой (быть может, вы помните его подозрения насчёт пропадающих ложек; так или иначе, ни он, ни Амальда об этом не забыли).[5]
Разумеется, в доме у Бильбо была тысяча и одна вещь, и на всех висели ярлычки — на большинстве с неким умыслом (доходившим до сознания спустя время). Вся обстановка дома была роздана, но ни единого медяка, ни латунного колечка из украшений сыскать не удалось. Амальда была единственной Сэквилль-Бэггинс, помянутой ярлычком, — но затем в прихожей было объявление, гласившее, что мистер Бильбо Бэггинс передаёт желанную собственность, или жилую нору, известную как Бэг-Энд-Андерхилл, со всеми землями, к ней принадлежащими или присовокуплёнными, Саго Сэквилль-Бэггинсу и его жене Амальде, дабы они держали, владели, занимали или иначе распоряжались ею по своему усмотрению и разумению начиная с ближайшего 22 сентября. Было же тогда 21 сентября (день рождения Бильбо приходился на 20-е число этого приятного месяца). Так что Сэквилль-Бэггинсы всё-таки поселились в Бэг-Энде — хотя и пришлось им прождать лет двадцать. И немало же им пришлось помучиться, вынося всё помеченное ярлычками добро: ярлычки отрывались и путались, в прихожей пытались меняться, иные норовили улизнуть с тем, за чем [не] доглядывали, а всякий любопытный люд принялся пробивать дыры в стенах и рыться в погребах, прежде чем их удалось выдворить. Они всё ещё тревожились о деньгах и драгоценностях. Как бы посмеялся Бильбо. Да он и смеялся — он предвидел, чем всё обернётся, и втихомолку наслаждался шуткой.
