— Праудфиты! — крикнул из задних рядов пожилой хоббит. Фамилия его, конечно, была Праудфут, и носил он её по праву: ступни у него были громадные, на редкость мохнатые, и обе покоились на столе.

«А также добрые мои Сэквилль-Бэггинсы, которых я наконец-то рад вновь приветствовать в Бэг-Энде. Сегодня мне исполняется семьдесят один!»

«Ура, ура! Долгих лет!» — закричали они и радостно забарабанили по столам. Бильбо держался превосходно. Вот такое им было по нраву: коротко, понятно, бесспорно.

«Надеюсь, вы все веселитесь не меньше моего». Оглушительные клики. Возгласы «да» (и «нет»). Звуки рожков и труб, дудок и флейт и прочих музыкальных снарядов. Среди гостей было много хоббитят, ибо хоббиты снисходительны к своим детям в том, чтобы засиживаться допоздна, — особенно если выпадает случай задаром лишний раз их накормить (растить хоббитят требовало уймы провизии). Хлопнули сотни музыкальных хлопушек. На большинстве где-нибудь, внутри или снаружи, стояла метка «Дейл». Что это означало, знали лишь Бильбо да немногие из его близких друзей (ну и вы, конечно), но хлопушки были на диво чудесные. Внутри были инструменты — маленькие, но безупречной работы и чарующего звучания. И впрямь, в одном углу кое-кто из младших Туков и Брендибаков, решив, что Бильбо закончил речь (сказав всё, что нужно), составил теперь самодеятельный оркестр и грянул весёлый плясовой напев. Юный Просперо Брендибак^[7] и Мелба Тук взобрались на стол и пустились отплясывать флип-флэп — премиленько, хоть и довольно резво. Но Бильбо ещё не закончил.

Выхватив рожок у одного из детей, он издал три очень громкие ноты. Шум стих. «Я не задержу вас надолго», — воскликнул он. Снова грянули клики. «НО я созвал вас всех вместе ради Цели».

Что-то в его голосе заставило кое-кого из Туков насторожить уши. «Поистине ради трёх Целей. Прежде всего — чтобы сказать вам, что я безмерно вас всех люблю и что семьдесят один год — слишком краткий срок, чтобы прожить его среди столь превосходных и достойных восхищения хоббитов».

Грандиозный взрыв одобрения.

«Я и вполовину не знаю половины из вас так, как хотел бы, и меньше половины из вас люблю вполовину так, как вы того заслуживаете».

На сей раз кликов не было: это оказалось трудновато. Послышались редкие хлопки, но не все ещё успели это раскусить и понять, выходит ли в итоге комплимент.

«Во-вторых — чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения». Кликов не было; раздался неловкий шорох.

«И напоследок — чтобы сделать Объявление». Это он произнёс так громко и внезапно, что все, кто мог, выпрямились. «С прискорбием объявляю, что — хотя, как я сказал, 71 год слишком краткий срок среди вас, — это КОНЕЦ. Я ухожу. Я ухожу после обеда. Прощайте!»

Он сошёл со стула. Сто сорок четыре ошеломлённых хоббита откинулись назад, лишившись дара речи. Мистер Праудфут убрал ноги со стола. Миссис Праудфут проглотила большую шоколадку и поперхнулась. Затем настало полное молчание на добрых сорок мгновений, пока вдруг всякий Бэггинс, Тук, Брендибак, Чабб, Грабб, Берроуз, Брейсгердл, Боффин и Праудфут не заговорил разом.

«Хоббит спятил. Всегда говорил. Дурной вкус на шутки. Норовит содрать шерсть с наших пальцев (хоббитская присказка). Портит хороший обед. Где мой носовой платок. Не стану теперь пить за его здоровье. Выпью за своё. Где та бутылка. Никак жениться собрался? Уж не на ком-то из здешних нынче вечером. Да кто бы за него пошёл? К чему „прощайте“? Куда тут идти? Что он оставляет?» И так далее. Наконец услышали, как старый Рори Брендибак^[8] (изрядно наевшийся, но всё ещё довольно смышлёный) кричит: «Да где он вообще? Где Бильбо?»

Хозяина нигде не было и в помине.

На самом же деле Бильбо Бэггинс исчез тихо и незаметно посреди всех этих разговоров. Ещё держа речь, он уже теребил в кармане штанов маленькое кольцо.^[9] Сходя со стула, он надел его — и в Хоббитоне его больше не видели.

Когда за гостями прибыли повозки, прощаться было не с кем. Повозки укатывали одна за другой, нагруженные сытыми, но странно неудовлетворёнными хоббитами. Пришли (по уговору) садовники и вывезли в тачках тех, что ненароком засиделись, заснув или утратив способность двигаться. Опустилась ночь и миновала. Взошло солнце. Хоббиты встали несколько позже. Утро шло своим чередом.

Этот текст я привёл полностью, поскольку, взятый вместе с первым, он даёт опорную точку при описании последующих, из которых даются лишь выдержки, но будет видно, что само Угощение — приготовления к нему, фейерверк, пиршество — уже достигло той формы, какую оно сохраняет в FR (с. 34–39), за вычетом немногих и совершенно второстепенных черт повествования (да кое-где в тоне). Это тем поразительнее, когда осознаёшь, что на этой стадии мой отец всё ещё имел весьма смутное представление о том, куда движется: это было начало без места назначения (но см. с. 42–43).

Некоторые изменения, внесённые в рукопись ближе к концу, в приведённый выше текст не включены. В речи Бильбо его слова «Во-вторых, чтобы отпраздновать мой день рождения и двадцатую годовщину моего возвращения» и замечание «Кликов не было; раздался неловкий шорох» были убраны, и взамен подставлен следующий расширенный отрывок:

Во-вторых, чтобы отпраздновать НАШИ дни рождения: мой и моего почтенного и доблестного отца. Неловкое и опасливое молчание. Я лишь половина того человека, каким был он: мне 72, ему 144. Ваше число избрано, чтобы воздать честь каждому из его почтенных лет. Это было поистине ужасно — сущая головоломка, и кое-кто почувствовал себя оскорблённым, как лишние дни, втиснутые в календарь.

Это изменение всем своим видом принадлежит вплотную к написанию рукописи: оно ясно выписано чернилами и кажется отличным от разных разрозненных карандашных каракулей. Но видимость обманчива. С чего бы Бильбо так поминать старого Бунго Бэггинса, уже многие годы лежащего в земле? Бунго был чистокровный Бэггинс, «основательный и уютный» (как он описан в «Хоббите»), и наверняка основательно скончался в своей постели в Бэг-Энде. Назвать его «доблестным» кажется странным, а Бильбо говорить «я лишь половина того человека, каким был он» и «ему 144» — довольно безвкусной причудой.

Объяснение на деле простое: это говорил не Бильбо, а его сын, Бинго Бэггинс, который появляется в третьей версии «Долгожданного угощения». Этот текстологический момент не стоило бы тут поминать, не будь он столь разительным примером отцовского обыкновения использовать одну рукопись как основу для следующей версии, не правя её последовательно на всём протяжении: так и в этом случае он не внёс структурных изменений в раннюю часть истории, а вписал карандашом имя «Бинго» против «Бильбо» на последних страницах рукописи и (к немалому первоначальному замешательству редактора) тщательно переписал отрывок речи Бильбо, чтобы выходило, будто Бильбо лишился рассудка. Думаю, ясно, что именно внезапное возникновение этой радикально новой идеи и заставило его забросить эту версию.

Другие торопливые изменения переправили «seventy-first» на «seventy-second» и «71» на «72» в каждом случае, и они тоже принадлежат к нарождавшейся новой истории. В этом тексте возраст Бильбо в первом предложении был 70, как и в первой версии, но был изменён на 71 по ходу главы (примеч. 1 выше). Число гостей на званом обеде было уже 144 в тексте, как он был написан изначально, но из этого числа ничего не делается; что оно избрано по особой причине, явствует лишь из расширенного отрывка речи, приведённого выше: «мне 72, ему 144. Ваше число избрано, чтобы воздать честь каждому из его почтенных лет». Кажется ясным, что изменение 71 на 72 было сделано потому, что 72 — половина от 144. Число гостей появилось первым, когда история ещё рассказывалась о Бильбо, и поначалу не имело значения сверх того, что это дюжина дюжин, гросс.

Можно отметить ещё несколько мелочей. Гэндальф присутствовал на званом обеде; Старик Гэмджи ещё не появился, но «старый Рори Брендибак» выходит на сцену (вместо Иниго Грабб-Тука, примеч. 8 выше); и Бильбо не исчезает в ослепительной вспышке. На каждой стадии число поименованных хоббитских кланов растёт: так, здесь возникают Брендибаки, а Брейсгердлы были вписаны карандашом, чтобы появиться в третьей версии уже в основном тексте.