И, не дожидаясь ответа, он вдруг затянул хоббичью банную песню:

O Water warm and water hot!

O Water boiled in pan and pot!

O Water blue and water green,

O Water silver-clear and clean,

Of bath I sing my song!

О, вода тепла и горяча!

О, вода, в горшке и котле журча!

О, вода — голуба и зелена,

О, серебром светла и чиста,

Про ванну пою я песнь!

O praise the steam expectant nose!

O bless the tub my weary toes!

O happy fingers come and play!

O arms and legs, you here may stay,

And wallow warm and long!

Хвала желанному пару — нос!

Усталым перстам — благо лохани!

Резвитесь, пальцы, в счастливой игре!

О руки и ноги, останьтесь здесь,

Барахтайтесь долго в тепле!

Put mire away! Forget the clay!

Shut out the night! Wash off the day!

In water lapping chin and knees,

In water kind now lie at ease,

Until the dinner gong!

Прочь слякоть! Забудь про глину и грязь!

Замкни эту ночь! Смой день долой!

В воде, что плещет подбородок и колени,

В воде, что добра, разлягусь без лени,

Покуда не грянет гонг!

— Право, мог бы и подождать, пока окажешься в ванне! — сказал Фродо.

— Предупреждаю, — добавил Бинго, — что мыться будешь последним, не то недолго тебе барахтаться.

— Ну ладно, — сказал Одо, — только я предупреждаю: если пойдёшь первым, не вздумай вылакать всю горячую воду, не то утоплю тебя в твоей же ванне. Мне нужна баня горячая и чистая.

— Может, и вовсе не достанется, — сказал Бинго. — Не знаю, что устроил Мармадюк и где мы ночуем. Бань я не заказывал, а если они и будут, то, сдаётся мне, последние на долгий срок.

Разговор их увял. Они и вправду уже изрядно устали и брели, опустив подбородки и упёршись взглядом в собственные носки. Они порядком вздрогнули, когда вдруг сзади голос крикнул: «Эй!» А затем грянул громкой песней:

As I was sitting by the way,

I saw three hobbits walking:

One was dumb with naught to say,

The others were not talking.

Сидел я при дороге, глядь —

бредут три хоббита рядком:

один не знал, что и сказать,

а двое шли молчком.

‘Good night!’ I said. ‘Good night to you!’

They heeded not my greeting:

One was deaf like the other two.

It was a merry meeting!

«Доброй ночи! — молвил я. — И вам!»

Но не вняли мне в ответ:

все трое глухи, как и сам.

Вот так весёлый был привет!

— Мармадюк! — вскричал Бинго, обернувшись. — Откуда ты взялся?

— Вы прошли мимо меня, а я сидел у обочины, — сказал Мармадюк. — Видно, мне стоило лечь поперёк дороги, да только вы бы по мне прошлись и весело потопали дальше.

— Мы устали, — сказал Бинго.

— Оно и видно. Говорил же я, что устанете, — а вы напыжились да заважничали. «Пони? Тьфу! — сказал ты. — Так, размять ноги, пока не началось настоящее дело».

— Вышло так, что пони бы всё равно не больно помогли, — сказал Бинго. — У нас были приключения. — Он вдруг осёкся и оглядел тёмную дорогу из конца в конец. — Расскажем после.

— Помилуй! — сказал Мармадюк. — Но как же это подло с вашей стороны! Нельзя пускаться в приключения без меня. И что это ты высматриваешь? Тут что, разгуливают большие злые кролики?

— Не будь таким Мармадючьим вот так сразу! В конце дня мне этого не вынести, — сказал Одо. — Дай-ка нам сойти с ног и поесть, а потом услышишь рассказ. Можно мне баню?

— Что? — сказал Мармадюк. — Баню? Да это снова собьёт тебя с тренировки. Баню! Дивлюсь я такому вопросу. А ну, выше подбородки и за мной!

В нескольких шагах дальше был поворот налево. Они спустились по тропинке, опрятной и ухоженной, окаймлённой большими белыми камнями. Она быстро вывела их на берег реки. Там была пристань, довольно большая, на несколько лодок. Её белые столбики мерцали в сумраке. Туман в полях начинал подниматься почти вровень с изгородями, но вода перед ними была темна, лишь несколько серых завитков, точно пар, курилось среди камышей по краям. Река Брендивайн текла медленно и широко. На другом берегу два фонаря мигали на другой пристани, от которой множество ступеней поднималось на высокий берег. За нею вздымался низкий холм, и из него, сквозь редкие пряди тумана, светило множество круглых хоббичьих окон, красных и жёлтых. То были огни Брендихолла, древнего жилища Брендибаков.

Давным-давно Брендибаки перешли Реку (изначальную границу Шира с этой стороны), привлечённые высоким берегом и более сухой холмистой землёй за ним. Но семейство их (одно из старейших хоббичьих семейств) росло и росло, пока Брендихолл не занял весь низкий холм и не обзавёлся тремя большими парадными дверями, несколькими задними и по меньшей мере полусотней окон. Тогда Брендибаки и их многочисленные домочадцы принялись рыть, а позже и строить во все стороны. Так возникла деревня Баклбери-у-Реки. Изрядная часть земли на западном берегу реки всё ещё принадлежала семейству, почти до самого Вудхолла, но большинство собственно Брендибаков жило в Бакленде — густо населённой полосе между Рекой и Старым Лесом, своего рода колонии старого Шира.

Народ старого Шира, разумеется, рассказывал о баклендцах чудны́е байки, но на деле баклендцы были хоббиты, и не так уж сильно отличались от прочих хоббитов Севера, Юга или Запада — кроме одной черты: они любили лодки, и иные из них умели плавать. К тому же с востока их не защищало ничего, кроме изгороди, ИЗГОРОДИ. Её насадили в незапамятные времена. Теперь она тянулась большою дугой от Брендивайнского Моста до Хейсенда, дальше всего отходя от Реки за Баклбери, — миль сорок из конца в конец.^[9] Она была густой и высокой, и за нею постоянно ухаживали. Но, конечно, защитой она была не полной. Баклендцы запирали двери на замок, что тоже было в Шире не в обычае.