Но ноги его не слушались, и он пополз к выходу из пещеры, где отыскал свой второй револьвер. Затем он бессильно повалился на землю, уставившись на массивную тушу, которая всё ещё слегка подёргивалась, хотя уже должна была быть мёртвой как камень.

– Ну и живучесть, ну точно как у черепахи, – пробормотал Лесли, гадая, закончились ли наконец его злоключения.

Когда силы начали возвращаться, он подтянулся к первому скальному уступу. Но прежде чем он успел перевалиться через край устья пещеры, до него донёсся чей‑то голос – и он отпрянул, прислушиваясь.

– Hombrecito! Hombrecito! – звал женский голос.

«Что еще за „человечка» она ищет?» – удивился Лесли.

Он осторожно выглянул из-за края входа. В нескольких ярдах от пещеры стояла Лизета. Рядом с ней стояли два глиняных кувшина – оллы, судя по всему, полные молока. В следующую секунду он увидел Блаувельта, спешащего вверх по склону. Лесли выругался, взвёл курок своего сорок пятого, но вовремя подавил гнев.

– Hombrecito! – повторила Лизета, будто обращаясь к кому-то внутри пещеры.

Лесли растерялся, а затем на него снизошла ужасная правда.

– Не надо его кормить, – крикнул Блаувельт.

Лизета вздрогнула, словно её ткнули раскалённым железом.

– О, сеньор доктор! Но почему? Он же голоден. Он выйдет – и дон Барт его убьёт.

– Он не голоден, – был ответ Блаувельта. – И дон Барт никого не убьёт. Теперь, когда твой hombrecito разделался с этим пронырой, Эрнандес muy pronto[26] продаст нам поместье.

– И тогда…

– Не беспокойся, Лизета – ты станешь новой хозяйкой асиенды. Мне же нужен только старый серебряный рудник. А теперь живо возвращайся в дом, пока тебя не хватились. Дура, разве я тебе не говорил…

– Но я думала…

И в этот момент Лесли вышел из пещеры – мрачный, белый как полотно, с глазами холодными, как острия клинков. Револьверы уже заняли своё место в кобурах.

– Погоди‑ка, Блаувельт! – бросил он вызывающе.

Лизета закричала. Блаувельт застыл как вкопанный. Его лицо, освещённое лучами восходящего солнца стало фисташково-зелёным. Он пытался заговорить, беспомощно вскинул руки, но с его губ не слетело ни звука.

– Доставай пушку, Блаувельт, – приказал Лесли. – Ту самую, которой ты огрел меня по голове.

– Но… что… что вы хотите сказать?.. Как…

– Доставай пушку, – повторил Лесли. – Я дам тебе фору. Я уже слишком стар, чтобы убивать безоружных. Если не считать того hombrecito в пещере, но тот не был человеком…

Лизета поняла всё мгновенно. Её крик полный боли и отчаяния резанул по и без того натянутым нервам Лесли. Он отвлёкся всего на миг, но этот миг едва не стал роковым. Блаувельт увидел свой шанс. Его револьвер рывком вылетел из кобуры и нацелился на противника. Лизета, рыча, прыгнула на Лесли. Всё смешалось в стремительном водовороте – и в это мгновение Барт Два Ствола потянулся к оружию. Его спасла какая-то доля секунды. Раскатистый грохот сорок пятого Лесли слился с сухим треском выстрела Блаувельта.

Немец согнулся пополам, словно налетел на изгородь высотой по пояс, судорожно дёрнул спуск ещё раз и сложился, как бумажный японский фонарик. Лишь мгновение спустя Лесли понял, что Лизета не споткнулась. Шальная пуля Блаувельта настигла её в тот миг, когда она кинулась к нему. Опустившись рядом с красивой метиской на колени, он быстро осмотрел её и понял: рана тяжёлая, но не смертельная. Однако говорить ей об этом не стал.

– Лучше расскажи мне всё, Лизета, – поторопил он её. – Зачем…

– Позовите священника… – простонала она.

– Поздно, – мрачно отрезал Лесли.

Но ещё до того, как она заговорила, он уже начал догадываться, какую трагическую историю ему сейчас поведают. В этот момент он услышал топот копыт и увидел Эрнандеса, скачущего вверх по лощине. Следом мчались Мария и пара mozos. Они соскочили с сёдел как раз вовремя, чтобы услышать самое главное из признания Лизеты.

– Он был моим сыном, – сказала она. – Дон Ромуальдо… Пачеко… был его отцом. Восемнадцать лет назад, когда я была ещё девчонкой, он родился в этой пещере. Madre de Dios![27] Это была кара Божья за наш грех. Но он был моим. Что я могла сделать? Бросить его? У него не было челюстей, чтобы есть твёрдую пищу. Поэтому целых двенадцать лет я носила ему молоко. Но однажды он убил курицу и выпил её кровь. Она понравилась ему… эта кровь. Потом он начал расти – он был не по годам огромным – и научился убивать крупных животных. А затем и людей… А я уже не всегда могла донести молоко до пещеры.

– Cristo del Grao![28] – воскликнул потрясённый Эрнандес. – А я-то гадать, зачем она выходить из дома с два олла ни свет ни заря. Вот мы и пойти за ней. И тут такое…

– Но зачем… – снова начал Лесли.

Лизета предугадала его вопрос и заговорила уже более твёрдым голосом:

– Если бы дон Артуро сохранил асиенду, моего hombrecito рано или поздно выследили бы и убили. Поэтому я помогала доктору Блаувельту. Он говорил, что землетрясение обнажило новую богатую жилу в старом серебряном руднике. Но Пачеко убила не я! Мне часто хотелось это сделать, но я не убивала. Это всё Блаувельт – он не хотел, чтобы Пачеко выкупил асиенду обратно. Что до меня, я была бы рада, даже если бы он не отдал мне тот дом… дом, где когда-то, много лет назад, я была молодой и красивой.

Мрачность исчезла с лица Лесли. Он сделал знак Эрнандесу и Марии отойти в сторону, а затем наклонился к Лизете:

– Скажи мне, зачем ты вплела в волосы доньи Марии ту странно пахнущую траву? Ты уже достаточно наказана, я никому ничего не скажу.

– Потому что она была молодой и красивой. А я боялась, что Блаувельт отнимет у меня обещанный дом и отдаст его ей…

– Забудь об этом, – тихо сказал он. – Есть все шансы, что ты выживешь.

Потом, подозвав mozos, распорядился:

– Несите её в дом!

– Но как у обычный женщина мог родиться такой ужасный чудовище? – спросил Эрнандес, когда Лесли подошёл к нему и Марии. – Сатана, а не Пачеко, быть его отец… или какой-то дикий зверь…

Лесли покачал головой.

– Если бы Блаувельт остался жив и мог всё объяснить, у него это получилось бы лучше, чем у меня. Этот Циклоп – крайний случай редкого, но всё же известного уродства. Если я верно помню, что там понаписано в «Британнике» в статье «Чудовища» – это случай так называемой тератологии, результат нарушения развития зародыша, когда симметричные части тела не разделяются должным образом.

Он закурил и продолжил:

– Теперь я начинаю понимать роль Блаувельта во всей этой истории. Того несчастного официанта, оставленного нами ночевать в моей комнате в гостинице Ксоатля, убил вовсе не Циклоп. Это сделал сам Блаувельт или кто-то из его местных помощников. Они были уверены, что убивают меня, и одновременно пытались нагнать на вас страху.

– Смерть Пачеко объясняется тем же. После того как Блаувельт обнаружил новую богатую серебряную жилу в старом руднике, он, без сомнения, тайком рыскал по окрестностям ещё до нашей встречи в Ксоатле. У него были и возможность, и причина свалить подозрения на Пачеко и помешать ему выкупить асиенду обратно. А теперь по коням. Мне срочно нужно выпить.

Но прежде чем Барт успел вскочить в седло, донья Мария схватила его за руку.

– О, дон Барт… Вчера ночью я была слишком напугана и ошеломлена, чтобы понять, от какой ужасной участи вы меня спасли. Ведь ваш выстрел заставил это чудовище отпустить меня…

И прежде чем Лесли успел подобрать подходящую вежливую испанскую фразу, говорящую о том, что это, право, сущие пустяки, руки Марии обвили его шею, а её губы страстно прильнули к его губам.

– Святые угодники, Мария! – наконец выдохнул он, переведя дух. – Ещё один такой поцелуй – и… к тому же, ваш брат…

– Не думать об это, дон Барт, – заверил Эрнандес. – Если есть хоть какой шанс, что это стать привычка, я и дальше быть смотреть в другой сторона. И помчаться во весь опор к дому, чтобы снабдить сеньора Гомес плотный повязка для глаз.