Проклятие. То, что было заложено в кровь её прабабки и что спало до сегодняшнего дня.

— Не… не сейчас, — прошептала императрица. — Я…

Глаза защипало.

Она подняла руку, чтобы потереть веко — и замерла. На пальцах виднелись отблески красного.

Анна Евгеньевна посмотрела на своё отражение в тёмном стекле книжного шкафа.

Глаза горели красным. И это был не свет от свече.

— Глаза… — только и смогла выдохнуть императрица. — Господи…

Они горели огнём, как угли в камине.

— Ах, — выдохнула императрица.

И вдруг улыбнулась. Туман, что застилал все это время разум, развеялся. А вместе с ним ушел и страх. Осталась только ясность, кристальная, как лёд.

Анна Евгеньевна подошла к зеркалу. Там, в отражении, была немолодая женщина. Морщины у глаз, седина в волосах, обвисший подбородок. Но глаза… глаза были молодыми. Горящими. Безумными. Прекрасными.

Она провела пальцами по стеклу. Под подушечками заискрилось — слабое магическое свечение, которого она никогда раньше не ощущала.

— Я сделаю то, что ты не успел, — не своим голосом произнесла она. — Я уничтожу их всех.

В дверь постучали.

— Ваше Величество, — голос камергера звучал обеспокоенно, — с вами всё в порядке? Я слышал странные звуки…

Императрица повернулась.

Глаза всё ещё горели красным, но она моргнула — и багровый свет погас, спрятался где-то глубоко, под веками, в самой сердцевине зрачка. Ждать. Он будет ждать. Как ждал триста лет.

— Всё в порядке, — ответила она. Голос был ровным, спокойным. — Просто сквозняк. Ступайте. Хотя постойте. Принесите мне вина, самого лучшего что у нас есть. Я хочу выпить.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Анна Евгеньевна села обратно в кресло, прикрыла глаза. Внутри — где-то в груди, в крови, в самой сути — пульсировала сила. Багровая, древняя, голодная.

— А стена? Почему они замуровали тебя в стене? — этот вопрос возник сам по себе.

— Осознали, — злобно произнёс он. Голос скрежетал, как несмазанная петля. — Испугались. И решили замести следы. Даже мёртвый, я был угрозой. Потому что моя магия не умирает вместе с телом. Потому что мои кристаллы продолжали работать. Потому что Пётр… Пётр мог узнать правду.

— Какую правду?

Барон шагнул в сторону. Обошёл меня, заскрежетал сапогами по каменному полу. Остановился у стены, той самой, где лежал его скелет. Провёл ладонью по камню — там, где ещё виднелись следы кладки, заложенной наспех, кое-как.

— Он заболел, — сказал барон. — Царь. Уехал в Петербург, далеко отсюда. И пока его не было, эти трусы, — он плюнул на пол, и плевок зашипел, как кислота, — эти твари, которым я помогал побеждать, которых вытаскивал с поля боя, которым давал силу, решили, что я слишком опасен. Слишком силён. Слишком много знаю.

Он повернулся ко мне.

— Они убили меня. А когда поняли, что даже мёртвый я продолжаю им сниться, продолжаю пахнуть серой из-под земли, продолжаю шептать их имена по ночам… они решили спрятать меня. Замуровали, как мусор. В стену этого проклятого замка, который я построил, который я защищал, который был моим домом. А Петру…

Он замолчал. В груди что-то булькнуло — возможно, остатки лёгких, возможно, просто ненависть, которую он копил три столетия.

— Петру сказали, что я сбежал. Испугался ответственности, бросил всё, уехал в Европу. Что я — трус. Предатель. Человек, которому нельзя верить.

— И он поверил? — спросил я.

Барон посмотрел на меня. В багровых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Ему было не до меня. А когда он умер… кто бы стал копаться в старых делах? Кому нужно знать правду о мёртвом маге? Никому.

Он резко развернулся, подошёл ко мне вплотную.

— Триста лет я ждал в этой стене. Триста лет, — он почти кричал. — Слышал, как над моей головой ходят люди. Как празднуют, женятся, рожают детей. Как живут — те, кто меня убил. И никто, слышишь, никто не спросил: а что там, за этой стеной?

Он ткнул пальцем мне в грудь — холодным, костистым, обтянутым полупрозрачной кожей.

— Но это все в прошлом. Сейчас — новый этап, — барон глянул на меня и совсем по будничному произнес: — Я убью тебя. Ты даже не представляешь, какую силу я заберу с твоей смертью. Сила внутри тебя… она станет моей. Твоя кровь, прошедшая сквозь грани миров… она станет моей. А твои знания, — барон облизнул губы, и я увидел, как под тонкой кожей проступают очертания клыков, — они откроют мне двери, которые были закрыты триста лет.

Он шагнул ближе.

— Ты был нужен мне живым, только чтобы проснуться. Кровь, всего лишь одна маленькая капля. А теперь… теперь ты — лишний. Свидетель. Помеха. И источник силы, который я не могу оставить в чужих руках.

Я посмотрел в его багровые глаза и вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое. Нет, не дар — тот молчал, выпитый до дна. Что-то другое. Упрямство. Злость. Желание жить наперекор всему — мёртвому барону, проклятой императрице, Зарену, который использовал меня как пешку.

Я улыбнулся.

— Ты чего ухмыляешься? — спросил барон.

— Это мы ещё посмотрим! — сказал я.

И потянулся к Кристаллу.

Кабинет Виктора Анатольевича Зарена тонул в полумраке. Архимаг сидел за массивным столом красного дерева, перебирая бумаги, но мысли его были далеко. Архив. Особая комната. И тот, кого он запер в кармане реальности уже несколько дней назад там.

«Пора бы проверить, — подумал Зарен, откладывая астролябию. — Как там наш пленник?»

Да, проверить стоит, потому что…

«Потому что этот Николаев как уж на сковородке. Его жаришь, а он вертится, все пытается выбраться!»

Да, проверить нужно. Хоть Зарен и не сомневался, что все в порядке — кто вообще сможет сломать его ловушку? — но проверить и в самом деле нужно, просто чтобы успокоить себя.

Зарен закрыл дверь кабинета на засов — жест, который в последние годы стал для него ритуалом. Потом подошёл к шкафу, достал небольшой, окованный медью ларец. Открыл его. Внутри, на бархатной подложке, лежали кристаллы — три штуки, разного размера, формы и цвета. Когда-то архимагу стоило больших усилий достать их. Зарен выложил их на стол в определённом порядке — от большего к меньшему, по спирали.

Потом достал маятник и принялся выписывать в воздухе особые руны, зацикливая их на этот самый маятник. В сознании архимага возник образ — серая комната, стеллажи, книги, стол. И фигура человека, сидящего за столом.

— Да будет мне виден тот, кто скрыт, — произнёс архимаг, обращаясь к пустоте.

Маятник качнулся. Зарен закрыл глаза и начал читать заклинание.

Кристаллы на столе засветились. Сначала тускло, потом ярче. Зелёный, синий, красный — они пульсировали в такт сердцебиению, переливаясь, смешивая оттенки. Зеркало в центре затуманилось, и в нём начал проявляться образ.

Серая комната. Стеллажи. Книги. Стол. И фигура человека, сидящего за столом. Николаев.

Зарен прищурился, вглядываясь в детали. Всё было правильно: та же одежда, та же поза, те же жесты. От сердца от легло — сидит, пленник.

«Это хорошо, значит все идет по плану», — подумал Зарен, уже собираясь завершать ритуал.

Но замер. Что-то было не так. Интуиция вдруг проснулась и начала шевелиться ворочаться, пробуждая какое-то неприятное чувство. Зарен пригляделся к пленнику. Слишком ровно дышит. Слишком неподвижен. Словно не человек, а…

«Нет, не может быть!»

Зарен усилил заклинание, направив в него больше силы. Кристаллы засветились ярче, маятник закрутился быстрее. Изображение в зеркале стало чётче, детальнее. Архимаг увидел даже морщинки на лбу двойника, родинку на щеке, шрам на брови. И всё же это было не то.

— Покажи мне его суть, — приказал архимаг.

Зеркало дрогнуло. Изображение расплылось, потом собралось вновь. Но теперь вместо человека в кадре был силуэт, полупрозрачный, сотканный из тумана и света. Конструкт. Фантом. Пустышка.