— Ты можешь помочь! У тебя же есть связи, деньги, этот твой новый... — он запнулся, — партнер. Дай мне шанс, Арина! Я исправлюсь, я клянусь! Я буду хорошим отцом для Миланы, мы снова будем семьей, я все сделаю, только помоги выбраться из этой ямы!

Я расхохоталась. Искренне, от души, горько и зло.

— Семья? Ты сейчас серьезно? — я сделала шаг к нему, и он попятился. — Ты, который трахал мою подругу в моей постели, в моем доме, который я строила, пока ты просиживал штаны за своим компьютером, предлагаешь мне «семью»? Рома, ты не просто козел. Ты клинический, законченный идиот. Или ты думал, я прощу? Забуду?

Он дернулся, и его лицо исказилось, преобразившись на глазах. Жалкая маска слетела, обнажив злобу и ненависть.

— Гадина, — выплюнул он мне в лицо. — Думаешь, я не знаю, кто меня закопал? Твой новый хахаль, Северов! Это он налоговиков натравил, он с банками договорился! Вы с ним спелись, да? Трахаетесь по ночам и строите козни против меня, законного мужа?

— Пошел вон с моего участка, — процедила я, чувствуя, как внутри закипает слепая, всепоглощающая ярость. — Или я вызову полицию прямо сейчас.

— Вызывай! — заорал он, брызгая слюной. — Пусть все знают, какая ты стерва! Ребенка у отца отбираешь, сама с олигархом крутишь, дом мой отсудить хочешь! Я все расскажу! Всем расскажу!

— Милана здесь? — раздался вдруг ледяной, спокойный голос сзади, разрезавший ночную тишину, как нож.

Я обернулась, и сердце мое сначала упало, а потом забилось где-то в горле. Северов. Он стоял в тени, у своей черной машины, припаркованной чуть поодаль, и смотрел на Рому тяжелым, немигающим взглядом. В свете уличного фонаря его глаза блестели, как у волка.

— Ты? — Рома попятился, наткнулся спиной на калитку и замер.

— Я. Вопрос могу повторить для особо одаренных. — Северов шагнул вперед, выходя из тени. — Ребенок здесь? В доме?

— Нет, она у бабушки, — ответила я машинально, чувствуя, как колени предательски дрожат.

— Отлично, — Северов сделал еще шаг, и в его плавном, хищном движении было столько скрытой, концентрированной угрозы, что даже у меня, стоящей в стороне, мурашки побежали по коже. — Значит, можем поговорить без свидетелей. По-мужски.

— Ты… ты не тронешь меня! — залепетал Рома, вжимаясь в калитку. — Я заявление в полицию напишу! На тебя! На вас обоих!

— Пиши, — согласился Северов, приближаясь. — Обязательно напиши. Только учти один маленький нюанс: после того как я с тобой поговорю, у тебя, возможно, не будет пальцев, чтобы это заявление писать. А если и будут, то в гипсе.

Он сделал еще один шаг. Рома с визгом шарахнулся назад, споткнулся о бордюр, взмахнул руками и плашмя рухнул в грязь, в ту самую лужу, из которой недавно вылез. Вскочил, мокрый, грязный, жалкий, и побежал к своей раздолбанной машине, припаркованной у соседского забора, спотыкаясь на каждом шагу.

— Я еще вернусь! — крикнул он на прощание, уже залезая в салон, хлопнув дверью. — Я вас обоих уделаю!

— Жду с нетерпением, — бросил Северов ему вслед с ленивой усмешкой.

Когда тачка Ромы, взвизгнув покрышками, скрылась за поворотом, он повернулся ко мне. Весь его грозный вид мгновенно испарился, остался только человек — усталый, взволнованный, с тревогой в глазах.

— Ты как? — спросил он, подходя ближе. — Цела?

— Нормально, — выдохнула я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Спасибо тебе. Если бы не ты...

— Не за что. — Он покачал головой. — Не люблю таких мразей. Трусливых и подлых.

Он подошел вплотную, взял мое лицо в ладони, внимательно осмотрел, словно проверяя, нет ли повреждений. Его пальцы были теплыми, шершавыми, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Плакать не будешь? — спросил он тихо.

— С чего бы? — усмехнулась я, хотя в горле стоял комок. — Он мне давно никто. Пустое место.

— Тогда поехали ко мне. — Это был не вопрос, скорее утверждение. — Посидим, выпьем чего-нибудь. Я не хочу оставлять тебя одну после этого... представления. И не спорь.

Я колебалась ровно секунду. Потом кивнула.

— Поехали.

Его пентхаус оказался именно таким, как я себе и представляла — огромным, стерильным, холодным, как операционная. Минимализм во всем: стекло, полированный бетон, хромированный металл, черная кожа. Ничего личного, кроме одного-единственного предмета — огромного черно-белого портрета на стене в гостиной. Пожилая женщина с добрыми, мудрыми глазами, чуть заметной улыбкой и седыми волосами, собранными в пучок.

— Мама, — коротко пояснил он, заметив мой взгляд. — Умерла пять лет назад. Рак поджелудочной.

— Прости, — сказала я тихо, чувствуя, как боль в его голосе отзывается во мне.

— Давно, — отрезал он, но в этом «давно» слышалось «никогда». Такая боль не проходит.

Он прошел к бару, встроенному в стену, налил два бокала, почти без льда.

— Располагайся, — кивнул он на диван. — Ванная там, если хочешь освежиться. Вода горячая, полотенца чистые.

Я прошла в ванную — мрамор, огромные зеркала во всю стену, дорогая сантехника, пахло хвоей и бергамотом. Умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Уставшая, бледная, под глазами синие тени. Растрепанные волосы выбились из пучка. Красавица, мать твою. Прямо миссис Совершенство.

Вернувшись в гостиную, я застала его сидящим на огромном кожаном диване перед панорамным окном. Город внизу горел тысячами огней, переливался, мерцал, жил своей ночной жизнью. Он протянул мне бокал, кивнул на место рядом с собой.

Я села. Не близко, но и не на другом конце. Так, на границе безопасной зоны.

Мы молчали, глядя на этот бесконечный город за стеклом. Тишина была не тяжелой, а какой-то... уютной, что ли. Домашней.

— Красиво, — сказала я наконец, чтобы нарушить молчание.

— Да. — Он не отрывал взгляда от огней. — Особенно ночью. Я часто сижу тут и просто смотрю. Думаю.

— О чем?

— О разном. — Он сделал глоток. — О жизни. О том, что построил. О том, что потерял. О том, что еще можно построить. — Он повернулся ко мне, и в полумраке его глаза блеснули, отражая огни города. — О тебе, Арина. Я часто думаю о тебе. Слишком часто.

Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

— Ярослав...

— Молчи, — он приставил палец к моим губам, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по всему телу разлился жар. — Не говори ничего. Просто послушай. Хорошо?

Я кивнула, боясь пошевелиться. Сердце колотилось как бешеное.

— Три года назад я был дураком, — начал он тихо, глядя мне в глаза. — Самонадеянным, наглым, беспринципным дураком. Я хотел тебя съесть, подмять под себя, сделать своей игрушкой, своим проектом. Ты послала меня. И правильно сделала. Я заслужил. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Но я не забыл тебя, Арина. Ни одного твоего взгляда, ни одного твоего слова. Ни того, как ты пахнешь. Я встречал других женщин, красивых, умных, успешных. Но они были не ты.

— Ярослав, я...

— Дай договорить, — перебил он мягко, но твердо. — Я не прошу ответа. Ни сейчас, ни завтра, ни через месяц. Я просто хочу, чтобы ты знала. Ты для меня не просто деловой партнер, не просто удобный союзник. Ты — женщина, которую я... к которой я...

Он запнулся, подбирая нужное слово, и в этой его запинке было столько человеческого, уязвимого, что у меня защипало в глазах.

— К которой я испытываю чувства, — закончил он наконец. — Глупое, банальное слово. Совсем не передает того, что внутри. Но другого у меня нет.

Я смотрела в его глаза и тонула. Тонула в этой темной, бездонной глубине, в этом опасном, затягивающем омуте. И не хотела спасаться. Совсем.

— Я боюсь, — призналась шепотом, и голос мой дрожал. — Я очень тебя боюсь, Ярослав. Боюсь себя рядом с тобой. Боюсь, что опять обожгусь. Что поверю, а ты...

— Я не обожгу, — пообещал он, и в его голосе звучала такая сталь, что сомневаться было невозможно. — Я научусь беречь. Я уже учусь. Если ты позволишь.