— Пошел ты.

Дверь захлопнулась с мягким, но неотвратимым стуком. Тишина рухнула на меня бетонной плитой, придавив к земле. Я сползла по стене на холодный пол прихожей, обхватила колени руками и завыла. Без слез, без крика — глухим, страшным воем раненого зверя, у которого отняли всё. В голове билась одна мысль, пульсировала, не давая сойти с ума: Милана. Спасибо, что она у бабушки. Спасибо, что не видела этого кошмара.

Я не знала, сколько просидела так, в позе эмбриона, на полу собственного дома. Может, минуту. Может, час. Очнулась от холода, предательского холода, просочившегося сквозь стены и пробравшего до костей. Встала, ноги затекли и слушались плохо. Прошла в спальню, стараясь не смотреть на кровать, сорвала простыни, скомкала их вместе с пододеяльником и наволочками, на которых еще остались вмятины от двух тел и чужой парфюм. Потащила тяжелый ворох белья вниз, через кухню, на задний двор, к мангалу.

Бутылку бензина нашла в гараже. Руки не дрожали. Я плеснула горючей жидкостью на ворох шелка и хлопка, чиркнула спичкой. Пламя взметнулось в черное небо, весело, жадно, осветив верхушки старых сосен. Я стояла и смотрела, как горит моя прошлая жизнь. Вместе с простынями, наволочками, пододеяльником. Пахло гарью, бензином и свободой.

— Ничего, — прошептала я в огонь, чувствуя, как внутри, в выжженной пустоте, загорается новый, ледяной, вымораживающий всё живое огонь. — Я построила этот дом с нуля. Я построю новую жизнь. Без вас. А вы… вы еще пожалеете. Я обещаю.

Я достала телефон из кармана пальто и набрала номер своего адвоката, не глядя на экран. Часы показывали два ночи.

— Вадим? Извини, что разбудила. Срочно. Завтра подаем на развод. И готовь документы по опеке. Да, я знаю, что говорю. И еще — найди всё на Романа Горчакова и Илону Балтову. Всё. До последней копейки. Хочу знать, где они спят, что едят и кому должны.

— Арин, ты чего? — сонный, встревоженный голос Вадима мигом стал трезвым. — Что случилось?

— Они случились, — отрезала я, глядя на пляшущие языки пламени. — Оба. В моей кровати. Так что готовься к войне.

Я отключилась, даже не попрощавшись, и снова уставилась на догорающие угли. Красные искры взлетали к звездам.

Война. Да, именно так.

Добро пожаловать на поле боя, господа хорошие. Я, Арина Горчакова, объявляю вам войну. И в этой войне у меня есть главное оружие — мне нечего терять. Кроме дочери. И за нее я порву любого.

Обратный отсчет пошел.

Утро встретило меня не ласковым солнцем, пробивающимся сквозь шторы, а ломотой во всем теле и ощущением, что ночью по мне проехался бульдозер, а потом аккуратно утрамбовал гусеницами. Я лежала на диване в гостиной, укрытая пледом, который пах пылью и почему-то Роминым одеколоном, и смотрела в высокий потолок с лепниной. В носу до сих пор стоял запах гари — въедливый, горький, напоминающий.

Вчерашнее казалось дурным сном, монтажом из плохого кино. Но черное пепелище на заднем дворе, которое я видела в окно, и пустая вешалка для Роминой куртки в прихожей напоминали: это явь. Самая что ни на есть дерьмовая явь.

Телефон, валявшийся на полу, завибрировал, заскользил по паркету. Милана. Видеозвонок.

Я нажала «»принять, и на экране загорелась счастливая мордашка моей дочери — с двумя смешными косичками-одуванчиками, торчащими в разные стороны, щеки перепачканы шоколадом. Бабушка, видимо, решила, что внучку нужно срочно задабривать сладким.

— Мама! Мама, смотри! — Милана сунула в камеру огромную шоколадную медаль в золотой фольге. — Бабушка дала мне целую шоколадку! Самую большую!

— Ого, — я попыталась улыбнуться, и лицо свело болезненной судорогой. — А не лопнешь, зайка моя?

— Неа! Я сильная! — она надула щеки и напрягла крошечные бицепсы. — А ты когда приедешь? Мы с бабулей хотим в парк, там колесо обозрения! Большое-пребольшое! До самого неба!

Сердце сжалось в тугой комок. Я представила, как приезжаю к ней, а она, подбегая, спрашивает: «А где папа?». Что я скажу? Что папа — козел? Что папа спит с тетей Илоной, которая дарила ей куклы на Новый год и учила печь печенье?

— Скоро, малыш. Через пару дней. Я тут… работу доделываю.

— Работу-работу, — передразнила Милана бабушкиным тоном, нахмурив светлые бровки. — Ты всегда работаешь.

И отключилась, даже не попрощавшись. Обиделась.

Я уставилась в погасший экран. Ребенок прав. Я всегда работала. Строила бизнес, тащила проекты, обеспечивала тылы. А муж тем временем… кхм… «работал» над отношениями с моей лучшей подругой, пока я полировала фасады их общего будущего.

Злость вспыхнула с новой силой, горячая, очищающая. Я вскочила с дивана, налила себе вчерашнего холодного кофе, плеснула его в раковину — пить такое было невозможно. Схватила телефон и, не давая себе времени передумать, набрала номер, который не решалась набирать года три. Пальцы дрожали, когда я нажимала на знакомые цифры.

— Алло? — низкий, чуть насмешливый голос на том конце провода заставил сердце пропустить удар. — Какие люди. Арина Горчакова, собственной персоной. Решила вспомнить старых друзей?

В его голосе не было удивления. Скорее, ленивое, хищное любопытство кота, который заметил шевеление в траве.

— Я не вспоминать, Ярослав. Мне нужна помощь.

Пауза. Тишина в трубке стала плотной, как вата. Потом тихий, глубокий смех, от которого по коже побежали мурашки — не то от страха, не то от предвкушения.

Ярослав Северов. Мой бывший… кем он был? Партнером по одному неудачному проекту? Любовником, с которым всё закончилось, толком не начавшись? Врагом, который едва не уничтожил мою репутацию? Мы разругались в пух и прах три года назад, когда он попытался отжать мой первый крупный объект, используя не совсем честные методы, а я, вместо того чтобы испугаться, послала его куда подальше и, собрав всю волю в кулак, выиграла тот тендер. С тех пор мы не общались. Наши дороги разошлись: он стал одним из крупнейших девелоперов страны, сколотив состояние на амбициозных проектах. Я упорно, кирпичик за кирпичиком, построила свою компанию. Наши пути не пересекались, и меня это устраивало.

— Помощь? — переспросил он с неподдельным интересом. — От меня? Арина, ты же гордая. Сама всё всегда, сама со всем справлялась. Что стряслось? Кредиторы прижали? Или объект горит?

— Хуже, — выдохнула я, чувствуя, как к горлу снова подступает комок. — Муж. И подруга. В моей кровати.

Тишина. Долгая, звенящая тишина. Потом — раскатистый, искренний, какой-то даже восторженный хохот, от которого у меня задергался глаз. Он смеялся так, будто я рассказала ему лучший анекдот в его жизни.

— Охренеть, — выдавил он сквозь смех, отсмеявшись и, видимо, вытерев слезы. — Арина Горчакова, железная леди строительного бизнеса, которой, по слухам, сам дьявол не брат, — и такое? Классика! Муж с подругой! Это ж надо! Как в дешевом сериале!

— Радуешься? — прошипела я, сжимая телефон так, что пластик жалобно скрипнул.

— Безумно. Давно я так не веселился. — Его голос стал серьезнее, но смешинки в нем еще играли. — Ладно, Горчакова. Что надо?

— Встретиться. Сегодня. У меня есть план.

— План? — в его голосе мелькнуло неподдельное любопытство. — Интригует. Ты всегда умела удивить. Диктуй адрес.

— Мой дом. Заречье. Знаешь?

— Знаю. Буду через два часа.

Он сбросил вызов, даже не попрощавшись, словно мы говорили вчера. Я посмотрела на свое отражение в зеркальном шкафу прихожей — опухшая, растрепанная, в растянутой футболке с логотипом стройфирмы, с темными кругами под глазами. Боже. Ярослав Северов, который привык видеть женщин с обложек глянца, увидит меня в таком виде. Это было почти страшнее, чем застать мужа с любовницей.

Но отступать поздно. Я поплелась в душ.

Ровно через два часа у ворот заурчал мощный двигатель. Я смотрела в окно спальни, спрятавшись за тюль, как из черного внедорожника с тонированными стеклами выходит он. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем пальто цвета мокрого асфальта, на которое, казалось, не липла наша утренняя слякоть. Движения его были плавными, уверенными, хищными. Ярослав Северов был из тех мужчин, которые с возрастом становятся только опаснее, только притягательнее. Три года назад он был просто красивым, наглым, самоуверенным хищником. Сейчас к этому добавилась тяжелая, спокойная, непререкаемая сила человека, который привык брать своё, не спрашивая разрешения.