— Что было на этих страницах?

— Если бы знал, сказал бы.

— Нет, — Аделина подняла на него взгляд, — вы сказали бы не всё.

Это было сказано без злости. Просто как факт.

Томас чуть заметно повёл плечом.

— Возможно.

— Тогда начнём с малого. Кто имел доступ к книге?

— Любой, кто сидел за этим столом. Хозяйка. Её муж, пока был жив. Я. Иногда сборщик. Иногда писарь из управы, когда приходил сверять налоги. Один раз человек из северного караула. И ещё…

— И ещё?

— Иногда те, кто считал, будто их деньги дают им право открывать любые шкафы.

Неплохая формулировка.

— И кого вы имеете в виду?

— Пока никого по имени. Имена любят точность.

Аделина снова посмотрела на вырезанный промежуток. На гладкий, слишком аккуратный край бумаги. На даты до и после. На чернила, которые вдруг прерывались так, словно кто-то не хотел, чтобы будущая хозяйка знала что-то конкретное. Не вообще про убытки. Про что-то иное.

Она опустила ладонь в карман и нащупала медную печать.

Печать в пакете. Странно удобная передача чайной. Место у самих ворот. Долги, которые не добили дом, а держали его в подвешенном состоянии. И теперь — аккуратно вырезанные страницы из книги учёта.

Слишком много совпадений для одного утра.

За окном кто-то громко крикнул, потом послышался смех, лай собаки, лязг створки ворот. Город жил своей тяжёлой, деловой жизнью. Здесь не было времени долго жалеть себя. Здесь с человека быстро спрашивали, зачем он вообще встал на ноги.

Аделина захлопнула книгу.

— Хорошо, — сказала она.

Томас нахмурился.

— Что именно хорошо?

— Хорошо, что я приехала не в мёртвый дом. Мёртвые дома молчат. Этот — врёт.

Он посмотрел на неё долгим оценивающим взглядом.

— И что вы собираетесь делать, хозяйка?

Она на мгновение прислушалась к улице. К гулу ворот. К шагам по снегу. К чужим голосам, которые сюда ещё не шли, но могли прийти в любой час. Потом перевела взгляд на зал за открытой дверью — на пустые столы, тёмную печь, грязные окна и тот самый свет, который уже ложился на пол широкими серыми полосами.

— Сначала, — ответила она, — растопим печь. Потом пересчитаем всё, что осталось. Потом вымоем зал так, чтобы стыдно было вспоминать его нынешний вид. А после этого я хочу знать имена всех, кто считает эту чайную уже почти своей.

Томас неожиданно усмехнулся — на этот раз без всяких сомнений.

— Вот это уже разговор.

— И ещё одно, — добавила Аделина, снова открывая книгу на вырезанном месте. — Никому не говорите, что я это нашла.

— Почему?

— Потому что человек, который убрал страницы, уверен, что выиграл себе время. Мне интересно, что он сделает, если подумает, будто я пока ничего не поняла.

Томас немного помолчал, затем кивнул.

— Ладно.

Она встала из-за стола, взяла книгу обеими руками и, прежде чем убрать её в ящик, ещё раз взглянула на ровный, почти красивый след чужого ножа.

Так не прячут пустяки.

Так убирают то, что может стоить слишком дорого.

И впервые с того часа, как за ней закрылись двери дома Эствудов, Аделина почувствовала, что у неё под ногами не просто новый пол и не просто чужое имущество.

У неё была нить.

Тонкая, опасная, пока едва заметная — но настоящая.

А это уже значило, что чайная у Северных ворот досталась ей не случайно.

К полудню чайная уже не казалась чужой.

Она всё ещё выглядела уставшей, местами жалкой, местами обиженной на весь свет, но в ней впервые за долгое время появились признаки не запустения, а труда. На подоконниках больше не лежал серый налёт пыли, столы были вымыты так, что старое дерево снова проступило тёплым рисунком, стулья стояли ровно, а на кухне закипала большая кастрюля с водой, от которой по холодному помещению медленно расползалось живое облачко пара.

Аделина стянула с рук мокрые от работы перчатки и, не садясь, оглядела зал ещё раз.

Всё было далеко от того, что можно назвать уютом без оговорок. На правой стене по-прежнему темнело пятно сырости, один светильник под потолком надо было чинить, а штор на окнах либо не осталось вовсе, либо их кто-то признал недостойными спасения. Но главное уже произошло: дом перестал выглядеть заброшенным. Теперь он выглядел так, словно хозяйка просто переживает трудную неделю и к вечеру всё окончательно придёт в порядок.

Это было важно.

Люди охотнее заходят туда, где видят не беду, а усилие.

Томас подбросил в печь ещё полено. Огонь уже разгорелся уверенно и теперь дышал через чугунную дверцу глухим, ровным жаром. Тепло пока не успело победить весь холод, но зал хотя бы перестал казаться каменным.

— Если жечь в таком темпе, угля правда на два дня не хватит, — заметил он, не оборачиваясь.

— Значит, сегодня мы должны заработать на третий, — ответила Аделина.

Томас хмыкнул.

— У вас всё просто.

— Нет. Просто я не люблю думать о том, чего нельзя изменить за один день. А вот уголь — можно.

Она подошла к стойке и разложила на ней всё, что удалось собрать и привести в приличный вид: две жестяные банки с чаем, одну с сушёными яблоками, небольшой горшок мёда, мешочек сахара, остатки муки, лук, несколько орехов, половину кочана капусты и старую деревянную доску, которую пришлось трижды оттирать, прежде чем она перестала пугать своим видом.

Богатым открытие не назовёшь.

Но Аделина и не собиралась открываться как богатый дом.

Она собиралась открыться как место, где человеку сразу понятно: здесь не обманут.

— Что именно будем делать? — спросил Томас, отряхивая ладони.

— Горячий чай, горячая вода с яблоками и мёдом, лепёшки на скорую руку и капустные пироги, если тесто не подведёт.

— Это вы называете пирогами?

— Пока да. Когда разбогатеем, начнём придираться к названиям.

Томас снова хмыкнул. За эти несколько часов Аделина уже поняла: его расположение не завоёвывают лестью, а проверяют делом. Чем меньше слов о великом будущем, тем больше шансов, что он останется.

Она закатала рукава и взялась за тесто.

Работа всегда была для неё лучшим способом привести мысли в порядок. Пока ладони мяли муку с тёплой водой, пока нож быстро шинковал капусту, пока в чугунке шипел лук, всё лишнее отступало. Не исчезало — нет. Боль не была настолько милосердна. Но переставала лезть в каждый вдох. В тесной кухне её место занимали более срочные вещи: как распределить остатки продуктов, что выставить первым, чем прикрыть голую полку у стены, куда поставить поднос так, чтобы от двери сразу шёл запах выпечки, а не сырости.

Она уже вытаскивала из печи первую партию лепёшек, когда во дворе громко хлопнула калитка.

Томас метнул на неё короткий взгляд.

— Я не жду поставщиков, — сказала Аделина.

— И я.

Шаги протопали по крыльцу — быстрые, лёгкие, знакомо нетерпеливые. Дверь распахнулась так резко, что в зал ворвался холод и целая горсть снежной пыли.

— Я всё-таки приехала, — объявила Нисса с порога.

На ней был короткий тёплый полушубок не по размеру, две разные варежки и такой вид, будто весь город только что безуспешно пытался её остановить. За спиной у неё висел мешок, а в руках она держала корзину, прикрытую полотенцем.

Аделина оперлась ладонями на стойку и несколько секунд просто смотрела на неё.

— Ты решила, что если появишься без предупреждения, мне будет труднее отправить тебя обратно?

— Я решила, — честно ответила Нисса, стряхивая снег с сапог, — что если приеду с пользой, вы хотя бы сначала на меня рассердитесь не до конца.

Томас посмотрел на девчонку снизу вверх и без особого удивления спросил:

— А польза где?

Нисса гордо поставила корзину на стойку и сдёрнула полотенце.

Под ним оказались яйца, небольшой кусок масла, связка сушёных ягод и туго завязанный мешочек с крупой.

— С кухни главного дома? — сухо уточнила Аделина.