Но часть арестованных, как я мог убедиться, выйдя в переулок из пресс-центра, доставляют именно сюда. В открытом пикапе везут саваковца. Он укутан одеялом, но все равно видно, как дрожит: температура на улице ниже нуля. А молодые боевики с винтовками, сидящие рядом с ним в кузове, не мерзнут в своих жидких курточках. Разгоряченные участием в революции, они холода просто не чувствуют. На лице у задержанного бессмысленное, какое-то баранье выражение. Такие же лица и у одиннадцати гвардейцев, окруженных боевиками. Это одна из последних групп, стрелявших на улице в народ.

В штаб-квартиру Хомейни доставили и деятелей шахского режима, находившихся в момент восстания под арестом в гарнизоне военной полиции Джамшидие. Интервью с некоторыми из них стало гвоздем вечерней тегеранской телепрограммы.

Вот на экране появляется бывший руководитель САВАК генерал Нематолла Насири. Голова и горло у него небрежно перевязаны, говорить он почти не может, так как его возле тюрьмы ранили при захвате, повредив штыком горло. Вместо слов слышится сипение. Однокашник и сверстник шаха, ставший главным палачом и мастером пыточных дел, изворачивается под настойчивыми и злыми вопросами скрытых за камерой людей.

Насири утверждает, что бюджет САВАК и его штаты были крайне малы, что сам он только выполнял административные функции и не имел представления о пытках, казнях и творившихся в охранке беззакониях. Зрелище малоприятное.

Глава военной администрации генерал Мехди Рахими, напротив, держится спокойно и с достоинством. Видимо, сказываются гарантии, данные ему генералом Гаребаги. Он заявил, что остается верен присяге, данной им шаху, и своему воинскому долгу. И ему, и Насири через два дня предстоял расстрел на крыше резиденции Хомейни — без формальностей и следствия.

А городу между тем было далеко до восстановления порядка. По улицам далеко за полночь продолжали носиться машины с вооруженными людьми как из левых организаций, так и из штаба Тавакколи, подчиненного Совету исламской революции и лично Хомейни. Группы военнослужащих-монархистов еще затевали кое-где перестрелки, атакуя узловые стратегические объекты в столице.

В больницы по-прежнему поступали раненые, в морги — убитые. После 11 часов вечера опять начались пожары, на этот раз в восточной части Тегерана. По слухам, горят одновременно до полутора тысяч строений, включая жилые дома. Повсюду появляются самодеятельные патрули и пикеты. Меня в машине дважды останавливали и обыскивали вооруженные парни, которые отказались назвать свою организацию.

13 февраля 1979 года

Военачальники шахской армии, неожиданно для себя оказавшиеся за какие-то двое суток в составе «исламских вооруженных сил», возобновили службу в новой обстановке. В здании штаба в гарнизоне Каср, охраняемом молодыми боевиками, с утра стали собираться офицеры в штатском, повинуясь приказу никому доселе не известного полковника Асгара Каеммакани, подписавшего приказ о сборе так:

«Преданный советник иранских революционеров по военным вопросам без принадлежности к какой-либо организации».

Всеми делами в штабе заправляет генерал Мохаммад Вали Гарани, которому помогают генералы Бахшиазар и Дженаб. По соседству с их кабинетом без передышки координирует действия хомейнистских вооруженных сил полковник Тавакколи. Отдельное помещение заняла группа отставных офицеров, называющих себя «военное крыло революции».

Вопреки ожиданиям генералов шахского режима, потерпевших поражение в схватке с революционерами, их встречают в штабе с распростертыми объятиями и чаем с пирожными, как рассказал в газете «Аяндеган» свидетель происходившего.

По его словам, генерал армии Табатабаи Вакили, некогда прославившийся лекциями о незыблемости шахского строя, потребовал у денщика воды для омовения, а потом принялся в углу вестибюля демонстративно совершать намаз.

Генерал Ваджади, едва войдя в штаб, бросился к первому попавшемуся человеку, причитая:

— Поверьте, я лично ничего дурного не совершал!

Другой генерал поправил его:

— Ваше превосходительство! Вы каетесь перед дневальным по офицерскому нужнику!

Собрав в зале для совещаний напуганных и наперебой выражавших приверженность новому режиму генералов, Гарани объявил, что все желающие продолжить службу могут явиться в штаб 16 февраля, а остальным разрешается подать рапорты об отставке и получении пенсии.

В зале в тот момент находились и те военачальники, которые отдавали приказы открывать огонь по безоружным демонстрантам, офицеры контрразведки и гвардейцы-монархисты. Из факта такого общения новой власти с бывшими противниками в армии можно сделать вывод: план Гарани и Тавакколи, основанный на сохранении шахской армии ради будущей расправы над революционными элементами, проводится в жизнь. Создавать вместо старых войск народные вооруженные силы, к чему призывают левые организации, соратники Хомейни определенно не желают.

В свежем обращении религиозный лидер, который стал фактическим главой государства, призвал всех дезертиров вернуться в казармы. По опубликованным позднее данным, к 13 февраля в вооруженных силах насчитывалось не более сорока процентов личного состава, а остальные солдаты и офицеры примкнули к восставшему населению. Порядка 85 процентов оружия и военной техники было расхищено или неисправно.

Хомейни снова потребовал сдать находящееся у населения оружие в специальные пункты, открытые в пятнадцати тегеранских мечетях. Однако результаты попыток разоружить горожан оказались более чем скромными. Сдано, как пишет Tehran Journal, всего 1100 винтовок и автоматов. Молодежь, открыто бравировавшая оружием, исчезла с улиц, но огнестрельное оружие перекочевало в тайники.

Организация федаинов, открывшая на территории университета крупный центр тренировки боевых отрядов, категорически отказалась разоружать своих сторонников. Федаины направили Хомейни письмо, в котором заявили, что оружие в одностороннем порядке они не сдадут, но будут готовы войти вместе с членами Совета исламской революции в комиссию по решению проблем, связанных с изъятием оружия у гражданского населения. В ответ аятолла назвал всякое неповиновение его приказам «расколом в рядах революции» и подчеркнул, что этот раскол может лишить иранский народ надежд на окончательную победу. «Сторонники фракций — либо дураки, либо иностранные агенты, — добавил он, — Все иранцы должны немедленно приступить к восстановлению страны, пострадавшей от землетрясений, иноземцев и врага».

Переход от восстания к восстановлению будет, как ясно уже теперь, долгим и нелегким. Пока же иранцы, в большинстве своем ошеломленные стремительным поворотом событий и не до конца понявшие, что за фигуры оказались у власти, подводят тяжкие итоги последних дней. Вот какой разговор мне невольно довелось подслушать на улице возле одной из тегеранских школ:

— Послушай, Али, что вы проходили в первый день занятий?

— Сначала мы вырывали из учебников портреты шаха, его сына и шахини. Потом положили цветы на парты Фарзина и Хушанга: их убили во время демонстраций.

Согласно официальной статистике нового режима, за время антишахской революции убито до 65 000 человек и более 100 000 получили увечья. Западные источники оценивают число погибших в 10 000–20 000. Журналисты Tehran Times, занимавшиеся практически ежедневным подсчетом жертв, пришли к выводу о том, что за 15 месяцев революционных выступлений погибло по меньшей мере 10 000 иранцев, а за 48 часов тегеранского восстания убито 860 и ранено 3500 человек (в столице и провинциях). Как бы то ни было, все данные говорят о страшной цене, которую заплатили иранские патриоты за освобождение от деспотичной монархии.

На этом месте в рассказе о поражении и падении шахского строя можно поставить точку. Новые власти принялись создавать собственный государственный аппарат. Вместо непримиримых противоречий, раздиравших Иран на враждующие лагеря и повлекших за собой революционный взрыв, на авансцену выступили противоречия новые, на сей раз — между самими участниками антишахского движения. И на новом этапе внутренней борьбы победу надолго одержали хомейнисты.