Иран снова выходит на переломный этап своей истории.

Мне повезло быть свидетелем триумфа монархии, которая в 1971 году с помпой отмечала 25 веков своего существования. А потом я наблюдал изнутри свержение шаха и становление исламского правления. И вот теперь в Иране снова назревает что-то серьезное.

В региональной политике, в которую режим вкладывает куда больше средств и усилий, чем в повышение уровня жизни населения, наблюдается провал за провалом. Контроль за соблюдением исламских норм внутри страны слабеет день ото дня. Идеалом образованных слоев населения становится Запад. Надежд на экономический рост нет. Выход из политической изоляции не виден. Напряжение внутри аппарата власти нарастает.

Впереди у Ирана большие перемены.

Обгоняя критиков: к этой книге у самого автора, как минимум, три претензии.

Во-первых, при редактировании дневника сохранен стиль изложения, характерный для советской журналистики того времени. Он, конечно, отдает казенщиной — особенно в тех местах, где языком сообщений ТАСС говорится о событиях в Тегеране и других городах. Надеюсь, читатели воспримут это как черту времени.

Во-вторых, через 46 лет после свержения иранской монархии очень трудно восстановить и привести точные ссылки на процитированные источники. Могу лишь сказать, что закавыченные места приводятся точно, а остальное — по памяти.

И в-третьих, прошу прощения за названия иранских городов, которые соответствуют написанию на советских географических картах. Отсюда — Решт вместо Рашта, Мешхед вместо Машхада и так далее. Это наследие еще царских времен, когда российских картографов консультировали не персы, а тюркоязычные драгоманы.

И еще: эта книга — не совсем дневник. Точнее, она была дневником, который я вел в Тегеране день за днем, однако потом я не раз прошелся по тексту, дополнив его информацией, которая стала доступна мне через какое-то время.

Если я когда-нибудь выберу время и напишу большую книгу о своей жизни, то каждую главу можно будет начать фразой: «Меня здесь вообще не должно было быть».

В декабре 1978 года советскому руководству и его советникам, отвечавшим за внешнюю политику, стало ясно, что события в соседнем Иране развиваются бурно и непредсказуемо, и Москва нуждается в поступлении оперативной и по возможности объективной информации из этой страны. От массовых выступлений иранцы были явно готовы перейти к настоящей революции.

В тегеранском корпункте ТАСС в то время числились по штату два человека, но работал только один, Николай Король, который на самом деле был сотрудником советской военной разведки ГРУ и отвечал не столько за репортажи с места событий, сколько за поддержание связи с иранской агентурой Кремля. Вторым корреспондентом ТАСС в Иране должен был стать тоже не вполне журналист, а сотрудник Первого главного управления КГБ с теми же примерно функциями, но он, как сказали автору в Управлении кадров ТАСС, пока только готовился к командировке (о содержании и смысле чекистской «подготовки» мне ничего не известно).

И тогда в ТАСС вспомнили обо мне.

По основному образованию я иранист-филолог, выпускник Института восточных языков при МГУ. Кандидатом исторических наук я стал позже, в 1985 году.

Сразу после окончания учебы в 1970 году меня призвали в армию и отправили на два года в Иран военным переводчиком с советскими специалистами: сначала преподавать 130-миллиметровую пушку М-46 в артиллерийско-ракетном центре в Исфахане, потом обучать иранцев стрельбе из гранатомета РПГ-7 в бронетанковом центре в Ширазе, а потом строить танкоремонтный завод на окраине Тегерана. Так что и язык, и специфику иранской жизни я знал на практике.

В тот момент я работал корреспондентом ТАСС в Сирии. Это была уже вторая подряд командировка. Летом 1975 года меня послали в отделение ТАСС в Египте, а в феврале 1976 года перевели в Дамаск, где освободилось место корреспондента, в пару другому корреспонденту, а на самом деле сотруднику ГРУ Анатолию Керженцеву. В Иран, где мне следовало бы работать в силу образования и квалификации, путь был заказан: оба места принадлежали спецслужбам, а я к ним никакого отношения не имел.

Я готовился к возвращению в Москву после Египта и Сирии и даже во время летнего отпуска 1978 года думал, что в Дамаск возвращаться не придется (надо было, как минимум, лечь на операцию и избавиться от штыря из нержавейки, который был вбит в кость моей голени после перелома в сирийской провинции Хама), однако начальство ТАСС по каким-то своим соображениям решило продлить мое заграничное житье. Меня это устраивало, тем более, что на место полуграмотного (писавшего «авиокомпания») и вороватого Керженцева из Москвы прислали Вадима Щенникова — давнего друга, а послом вместо неумного самодура Нуритдина Мухитдинова стал профессиональный дипломат и умница Юрий Черняков. Работать с обоими было легко и приятно.

И тут мне приходит телекс: «Не согласитесь ли вы стать временно исполняющим обязанности корреспондента ТАСС в Тегеране, поскольку обстановка требует усиления там журналистского присутствия?» Я загорелся и тут же согласился. Проводил жену и сына в Москву, а сам взял билет на прямой авиарейс Дамаск — Тегеран.

Свою главную программную книгу последний шах Ирана назвал «Ворота в Великую цивилизацию». Выбор формулировки для него не случаен. Мохаммад Реза Пехлеви, Шахиншах Арьямехр («царь царей и солнце арийцев») искренне полагал, что вся его деятельность на троне служит превращению Ирана в мировую державу, в процветающее государство, достойное его великих исторических правителей Кира, Дария и Ксеркса.

На первый взгляд с этими планами все обстояло благополучно. Страна получала баснословные доходы от продажи нефти и тратила их на опережающее развитие экономики и укрепление вооруженных сил. Иранская армия по оснащенности ультрасовременной техникой вышла в ряды первых в мире и начала замахиваться на контроль над порядочной частью Ближнего Востока и Индийского океана. Иранские капиталы потекли и за границу: этой стране уже принадлежала солидная доля акций таких могучих промышленных объединений, как крупповская фирма в Германии. Финансовая помощь Ирана другим странам исчислялась миллионами долларов.

Внутри страны шаху тоже было что показать миру. Начатая им в 1963 году «Белая революция шаха и народа» была рассчитана на окончательный разрыв с феодальным прошлым (то есть развитие политического курса, начатого его отцом Резой-шахом Пехлеви) и превращение Ирана в передовую индустриальную державу.

Аграрной реформой шах сумел сделать помещиков-феодалов капиталистами-предпринимателями, заплатив им за переданные крестьянам латифундии акциями промышленных предприятий, ранее принадлежавших государству. Национализированы были леса и главное богатство иранской деревни — водные ресурсы. Не было ни одного населенного пункта, где не трудились бы учителя из «Корпуса просвещения» или фельдшеры из «Корпуса здравоохранения». Рабочие получили право на долю от прибыли предприятий. Строились электростанции, порты, дороги, заводы. Росли и богатели банки.

В начале 1970-х годов никто не мог предвидеть, что этот строй падет, и падет позорно. Я помню, как тегеранцы, заполнившие трибуны нового стадиона на сто тысяч мест, открытого в 1971 году по случаю празднования 2500-летия иранской монархии, сотрясали воздух над городом криком: «Шах вечен!» Нельзя было найти тогда не только ни одного дома, но и ни одной комнаты, где не красовался бы портрет монарха.