Петрей, по понятным причинам, в центр своего описания событий ставит Делагарди. Победа под Тверью «опять осталась за шведами, которые одолели и обратили поляков в бегство. По окончании битвы русский полководец Скопин бросился на шею к графу Делагарди со слезами на глазах благодарил и сказал, что дядя его… и все русское государство никогда не будет в силах достойно отблагодарить его и королевское войско, а тем менее заплатить за эту важную услугу». Петрей заметил, что, если бы события далее развивались так, как хотел Скопин, то Москва «сдалась бы неприятелю», ибо ей на выручку никто бы не подоспел (утверждение спорное, поскольку объединенное войско подошло к столице лишь в 1610 г.). В первый день победа не случилась из-за проливного дождя. Делагарди «вразумил» нашего героя, что лишь природная стихия, а не храбрость противника помешала выиграть сражение. Словом – взятие Твери произошло «против воли и согласия русского вождя», на третий день благодаря Делагарди. При этом Петрей не преминул заметить, что «надобно удивляться, что шведский полководец и его войско были так добродушны, что рисковали жизнью для блага таких людей», которые не только ушли с поля боя, но и «похитили» поклажу и вещи «главных шведских офицеров». Не будем судить авторов «Нового летописца» и Петрея. В обоих повествованиях видно, что именно Михаил Васильевич старался сберечь людей, как русских, так и наемников. А потери то были большие: недаром Петрей далее пишет, что Делагарди потом «отправился в Коломну, а потом в Александрову слободу» и пробыл там, пока не подошли еще несколько тысяч наемников. Кроме того, наемники хотели непременно взять Тверь, поскольку там было чем поживиться. Эту психологию европейских ландскнехтов следует учитывать. В дальнейшем у руководителей объединенного войска подобных разногласий не отмечено. Иностранные авторы упоминают вместе двух командующих: Скопина и Делагарди. «Новый летописей» упорно называл одного Скопина.
В июле, как уже отмечалось, войско подошло к Калязинскому монастырю. Здесь была сделана остановка. Из северных городов подвозились деньги и припасы. 18 августа собравшиеся с силами поляки были вновь разбиты. Известие об этой победе дошло до Москвы. Сидевшие в осаде воспрянули духом, ожидая скорого освобождения. Однако борьба приняла затяжной характер. Только 10 сентября войско Скопина вошло в Переславль Залесский, а 6 октября отряды польсколитовского гетмана Сапеги были изгнаны из Александровой слободы.
Здесь Михаил Васильевич устроил свою ставку. Было снова организовано снабжение войска. Кроме того, ожидался подход рати Ф. И. Шереметева, которая громила тушинцев в Поволжье. Скопин посылал отряды по разным направлениям. Они выбивали противника из таких городов, как Кашин, Ржев, Белая, Бежецкий Верх. Петрей приводит также список городов, «отложившихся» от Лжедмитрия. Это Вологда, Галич, Романов, Молога, Рыбинск, Суздаль, Ярославль, Углич. Был освобожден от осады Троице-Сергиев монастырь. Победы войска Скопина-Шуйского, умелая тактика, не позволявшая в бою многочисленной польско-литовской коннице и казакам проявить свои качества, использование артиллерии и огнестрельного оружия из-за укреплений «гуляй-города», перевозившихся на телегах, вызвали раздоры в Тушинском лагере и его распад. В январе 1610 г. Лжедмитрию II пришлось перебраться в Калугу. Польско-литовские силы, в основном, двинулись к Смоленску, где стоял польский король Сигизмунд III, а частично, разбившись на небольшие отряды, принялись заниматься грабежом местного населения. Гетман Сапега был изгнан 27 февраля из Дмитрова.
Авторитет Михаила Васильевича стал непререкаем. Он давно уже затмил своей популярностью дядюшку, царя Василия Шуйского, который только и мог ждать своего освобождения от осады Москвы талантами племянника. Будь на месте нашего героя амбициозный честолюбец, он бы позволил буквально внести себя на руках на московский трон. Так его в своей грамоте назвал царем рязанский воевода П. Ляпунов. Об этом повествует лишь «Новый летописец»: «Пришла в слободу (Александрову. – А. Д.) из Рязани от Прокофия Ляпунова станица, и писал он к князю Михаилу грамоты. Как змея уязвляет смертоносной язвой, также и он, льстивый человек, желая опорочить князя Михаила Васильевича перед царем Василием, а князя Михаила поднять на царя Василия, написал грамоты и приветствовал его на царстве, а про царя Василия укоризны писал. Князь Михаил же, прочтя грамоты и изодрав их, тех же посланников повелел схватить и хотел послать их в Москву», но после отпустил их в Рязань. Все это стало известно Василию Шуйскому. «Царь Василий с той поры начал на князя Михаила подозрение держать и братья царя Василия тоже». Э. Геркман особо выделяет из братьев Д. И. Шуйского. Бездарный полководец люто завидовал талантам Скопина-военачальника. С одной стороны, Василий Шуйский должен был благодарить племянника за верность и честность. Однако беспринципный интриган понял, что популярность народного героя может выйти ему боком. Вот 12 марта СкопинШуйский в обстановке всенародного торжества вступил в Москву. На всем пути следования до Кремля князя Михаила Васильевича встречал коленопреклоненный народ. Москвичи искренне радовались снятию осады и в их глазах Скопин поднялся до вершин прямо-таки библейских героев.
Иностранные мемуаристы отметили, что царь Василий «с большой пышностью и торжеством» встретил шведских наемников. К. Буссов при этом не прошел мимо негативных сторон их поведения: «Понтусу (Делагарди. – А. Д.) и всем пришедшим с ним войскам московский царь Шуйский был очень рад, часто посылал им отменное угощение из своих царских кухонь и погребов, почтил всех офицеров по случаю прибытия золотой и серебряной посудой из своей казны, заплатил сполна всему войску все, что им причиталось золотом, серебром и соболями. Но когда Понтус и кум Вейт набили мошну, они обнаглели и стали учинять в городе одно безобразие за другим, поэтому они сильно надоели москвичам, и те дождаться не могли, чтобы Бог поскорее послал хорошую погоду и сошел бы снег, вскрылись реки, установился хороший путь, и можно было бы этих храбрых вояк послать в поле на врага и избавиться от них в городе». Между тем Василий Шуйский ждал удобного момента, чтобы устранить затмившего его славой племянника.
Случай представился в апреле. На пиру по поводу крестин новорожденного сына боярина, князя И. М. Воротынского, Михаил Васильевич выпил чашу отравленного вина и 23 апреля скончался. Любопытно, что «Новый летописец» сообщает, что «Яков Пунтосов говорил беспрестанно (Скопину. – А. Д.), чтобы он шел из Москвы, видя на него в Москве ненависть». Что ж, заговор против нашего героя являлся «секретом Полишинеля!» «Царь Василий повелел его похоронить в соборе Архангела Михаила», то есть Михаил Васильевич упокоился в кремлевской усыпальнице, где хоронили лишь Московских великих князей, царей и членов их семей. Далее сказано, что «многие же в Москве говорили, что отравила его тетка его княгиня Катерина, князя Дмитрия Шуйского жена». О том, что виновником смерти Скопина являлся князь Д. Шуйский, пишет Э. Геркман, прибавив, что «царь, как многие думали, боялся, что Скопин… сделается царем, что он как человек смелый и решительный, на стороне которого было большинство народа, вскоре свергнет его с престола». К. Буссав же прямо говорит, что «Шуйский (царь. – А. Д.) приказал поднести ему яд».
Вселенская скорбь охватила и москвичей, и воинов. Даже Делагарди со своими офицерами пришел почтить память своего товарища. Пришел проститься с племянником и Василий Шуйский со своим окружением. Он, вероятно, не понимал, что его трон держался лишь благодаря военнополитическим талантам нашего героя. С его кончиной Василий не смог удержаться у власти и в июле был свергнут с престола. Проникновенно об этом сказал С. М. Соловьев: «Скопин примирил царя с народом, давши последнему твердую надежду на лучшее будущее». С его гибелью «порвана была связь русских людей с Шуйским». Полагаем, что безвременная гибель князя Михаила Васильевича СкопинаШуйского не позволила уже в 1610 г. преодолеть Смуту. За это должны были бороться Первое и Второе ополчения. Слава нашего героя могла бы объединить русские силы и без ополченческого движения.
