— Привет, курочка!

Она сразу же машет крыльями и издаёт низкий крик, будто воспринимает это как оскорбление.

— О, тысяча извинений, леди Трикси.

Я делаю рукой три круга в воздухе, затем кланяюсь, и она подпрыгивает на месте, после чего склоняет голову.

— Знаешь, мне правда кажется, что мы могли бы подружиться — ты и я.

Опершись ладонью о борт корабля, я скрещиваю ноги и продолжаю разговаривать с ней, поедая яблоко.

— Хочешь кусочек?

Трикси вскрикивает, затем смотрит на яблоко так, будто я предлагаю ей что-то испорченное.

— Да, какая же я глупая! Ты ведь предпочитаешь хорошее яйцо на завтрак.

Она кричит несколько раз, подражая смеху, и я тоже смеюсь. Спустя несколько мгновений я доедаю яблоко, и кончиком клюва она подхватывает огрызок, чтобы выбросить его за борт.

— Не уверена, что это было необходимо.

Потерев ладони друг о друга и проведя языком по губам, я вижу, как она подпрыгивает на месте, гордая своей проделкой, а затем перелетает мне на плечо. Указательным пальцем я глажу её мягкую щёчку, и она показывает, что ей это нравится, закрывая глаза.

— Может быть, ты могла бы избавить нас от какой-нибудь мыши?

Она снова издаёт крик, а затем взмывает в воздух, словно отправляясь на задание. Проследив за её траекторией, я вижу, как она устремляется внутрь корабля в поисках чего-нибудь перекусить. Со своей стороны я поворачиваю назад, чтобы найти себе занятие, и именно капитан встречает меня на площадке у каюты.

Его взгляд по-прежнему белый, затянутый пеленой — он никак не может успокоиться. Как я могу винить его? Я сама испытываю тревогу от мысли, что мы не знаем, куда направляться. Мы теряем драгоценное время. Между двумя лестницами он останавливается и пристально смотрит на меня, прежде чем заговорить о болезненной теме.

— Карта не даёт нам никаких указаний, как проникнуть в неизвестные воды.

Решив помочь им, вместо того чтобы бездельничать, я начинаю искать способ поддержать их в этом деле. Возможно, если продолжить читать тот самый дневник, мы найдём подсказку. Трикьян записал в нём все свои приключения, поэтому я сомневаюсь, что это путешествие там не упомянуто.

— И одного яблока недостаточно, чтобы тебя накормить.

После этих слов он буквально вталкивает мне в рот ещё одно яблоко. Нахмурившись, он разворачивает меня и ведёт в каюту. Я пользуюсь моментом, чтобы схватить дневник и найти ту часть, что написана шрифтом Брайля. Сев в его кресло, я провожу пальцами по буквам, составленным из точек, прежде чем он завязывает мне на глаза платок. Я улыбаюсь, продолжая работать с многочисленными страницами.

Сев рядом со мной, он заставляет меня съесть второе яблоко — кусочек за кусочком.

— Он говорит об утёсе.

Он никак не реагирует и продолжает нарезать фрукт, чтобы кормить меня, пока я работаю.

— Не уверен, что это нам поможет.

Вздохнув, я отталкиваю последний кусочек, который он хочет мне дать. Сквозь платок я чувствую, что это его раздражает, и он так резко поворачивает кресло к себе, что я вскрикиваю от неожиданности. Он ставит руки на подлокотники, словно создавая преграду, его тепло приближается к моему телу, кусочек яблока касается моих губ, и я приоткрываю их, чтобы принять его.

Но мои губы касаются его губ — я забираю кусочек яблока, который он, оказывается, держал между зубами. Воспользовавшись ситуацией, он страстно целует меня, его язык быстро находит путь в мой рот, и я тихо вздыхаю от удовольствия, прежде чем он прерывает поцелуй.

— Тебе нужно есть больше. Ты тонкая, как воробей, я тебя пополам сломаю.

Услышав эти слова, я краснею и прикусываю губы. Что он только что сказал? Чтобы сохранить самообладание, я продолжаю переводить текст, который снова оказался под моими пальцами, ведь он повернул кресло обратно.

Он перемещается по комнате, открывает заднюю дверь, ведущую на балкон его каюты, впуская воздух, который становится всё теплее по мере того, как мы удаляемся от двора Фримаса. Запах табака достигает моих ноздрей, пока я следую за приключениями Трикьяна. Ничто не приводит нас к подсказкам, которые могли бы помочь с этой картой.

Но снова он упоминает утёс — уточняет, что он сложен из чёрной породы посреди океана. Он находится далеко к югу от Бреталинны, в точке соединения трёх южных океанов.

И снова он перескакивает на другую тему, и я не понимаю, почему он вдруг упоминает этот утёс посреди моря, словно ни к селу ни к городу. Не теряя надежды, я продолжаю переводить как можно быстрее. Насколько я поняла из слов Пендла, у капитана осталось всего десять месяцев, чтобы найти эту розу, иначе он умрёт.

Не ощущая больше присутствия капитана, я всё равно продолжаю работать. Я слышу стук каблуков его сапог по потолку надо мной. Вдруг одна строка привлекает моё внимание — гораздо сильнее остальных — тем, как она сформулирована.

— Северное Р… разве оно не должно быть восточнее?

Заинтригованная, я продолжаю переводить, затем поднимаю брови.

— Сумасшедший этот капитан.

Сняв повязку, чтобы записать то, что мне удалось узнать, я заношу это в тетрадь. Я отмечаю букву О, которая всегда находилась на своём месте на компасе. Быстро пробежав взглядом по своим заметкам, я понимаю, что он многократно упоминает чёрно-аметистовый утёс, однако так и не объясняет, для чего он нужен. Глаза начинают жечь, и, снова надев повязку, я слышу шаги, спускающиеся от штурвала ко мне.

Дверь открывается, до меня доносится запах тумана, однако я не слышу, как он двигается, и вдруг он касается моей щеки, заставляя меня невольно отпрянуть.

— Мне кажется, мы уже были ближе, чем сейчас, Сокровище.

Не уделяя ему особого внимания, я заставляю себя продолжать переводить, несмотря на усталость, охватывающую всё моё тело. Без предупреждения он хватает меня за бёдра, усаживает к себе на колени и отклоняет кресло назад, чтобы оно оказалось в более лежачем положении. На моём месте он берёт тетрадь в тот самый момент, когда я снимаю повязку.

— Ты не двигалась весь день, а уже полночь.

Раздражённая, я пытаюсь схватить тетрадь, но он поднимает её выше — вне моей досягаемости. Нахмурившись, я показываю ему, что не согласна с его поведением, прежде чем он резко ставит меня на место. Он стремительно хватает меня за челюсть, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Не перечь моим приказам, Сокровище.

Я с трудом сглатываю, прежде чем он отпускает меня и сам погружается в рукописные записи. Разозлённая его словами, я пытаюсь слезть с его коленей, но он удерживает меня одной рукой с силой, которой я прежде у него не ощущала. Видеть, как он применяет её к другим это одно, но пытаться сдвинуть его руку, которая не поддаётся ни на миллиметр, словно железный прут, совсем другое, и это заставляет меня нервничать.

Его белый взгляд медленно переводится с тетради на моё лицо.

— Ну что, закончила?

Не понимая, почему он отдаёт мне приказы и заставляет делать определённые вещи, я решаю задать вопрос.

— Почему мне нельзя делать то, что я хочу?

Опираясь руками на его грудь, чтобы лучше увидеть его реакцию, я замечаю, как он вздыхает, прежде чем закрыть тетрадь. Резким движением он выпрямляет кресло и ставит меня на край стола. Сам устраивается между моими ногами, приподнимает мой подбородок кончиком указательного пальца и лукаво улыбается.

— Ты задаёшь не тот вопрос, Сокровище.

Волна жара прокатывается по моему телу, я начинаю запинаться, вынужденная смотреть ему прямо в глаза. Он терпеливо ждёт, сохраняя ту самую улыбку, которой иногда пользуется, чтобы загнать меня в угол.

— Ну же?

Я продолжаю заикаться, словно ребёнок, не знающий, с какого слова начать. И становится только хуже, когда его вторая рука ложится на моё бедро и поднимается гораздо выше края моей юбки. По телу пробегает дрожь, внизу живота разливается волна, и я краснею. Дышать становится всё труднее по мере того, как он приближает своё тело ко мне.