— Да разразится величайшая буря, Сокровище, ты вся заледенела.

Закутавшись в него, я чувствую, как его тепло передаётся мне. Его кожа обжигает меня, настолько я холодна в этот момент. Мягким движением он подтягивает одеяло, удерживая тепло между нами, пока я продолжаю стучать зубами. Даже кончик моего носа холодный. Когда он берёт меня за бедро, чтобы приподнять его, я морщусь от боли и вдруг замечаю, что он полностью обнажён. Я резко открываю глаза и встречаю его взгляд — совершенно белый. Интересно, что могло бы его успокоить и вернуть его глазам прежний вид.

— Не смущайся, ты не в том состоянии, чтобы я мог сделать с тобой что-то подобное.

Я краснею при мысли, что он мог бы сделать со мной нечто большее, чем поцелуй в шею, даже не зная толком, какие ощущения это приносит. Его ладонь медленно скользит по царапинам, оставленным религиозным фанатиком днём.

— Тебе не нужно ничего объяснять. Ответы у меня уже есть.

Удивлённая, я ложусь на спину, чтобы лучше его видеть, пока он медленно отодвигает одеяло, чтобы рассмотреть, как всё выглядит. Моё маленькое чёрное платье на бретелях задралось до самых бёдер, и я снова заливаюсь румянцем. Своей чёрной рукой он внимательно осматривает неглубокие, но чувствительные царапины. Стыдясь, я опускаю взгляд на свои руки, всё ещё прижатые к его груди. Тепло его тела согревает меня и начинает понемногу расслаблять.

— Оставайся здесь.

Не говоря больше ни слова, он покидает постель и занимается чем-то у стола и туалетного столика. Едва проходит минута, как он возвращается с тканью, пропитанной холодной водой, и другой — сухой. Его нагота по-прежнему заставляет меня краснеть и чувствовать неловкость. Я никогда раньше не видела полностью обнажённого мужчину до него. Снова приблизившись ко мне, он берёт мои руки и силой кладёт их себе на грудь.

— Думаю, Пайки заслуживает золотую медаль.

При этом упоминании я тихо хихикаю, прижавшись к нему. Мокрая холодная ткань касается маленьких ранок, и я шумно втягиваю воздух от боли. Возможно, мне не стоит впиваться ногтями в его грудь, учитывая, как он сжимает кулак у своего виска. Опираясь на локоть, он пользуется лишь одной рукой, чтобы иметь возможность разговаривать со мной лицом к лицу.

— Прости…

Его взгляд прикован к работе, но он всё же отвечает, сдерживая раздражение, направленное на религиозного фанатика.

— Тебе не за что извиняться. А вот он, напротив, часами умолял меня о пощаде.

Осмыслив сказанное, я продолжаю внимательно смотреть на него, пока он сосредоточен на своём деле. Влажная ткань падает на пол с глухим звуком, прежде чем он кладёт сухую на моё бедро. Затем занавески закрываются при помощи его тумана, и он наконец поднимает взгляд на меня.

— Не будь так удивлена, ты прекрасно знаешь, что он заслужил своё наказание. И речь идёт обо мне, так что я получил удовольствие, наблюдая его страдания.

Закрыв глаза и прижавшись к нему, я пытаюсь завести другой разговор, чтобы вытеснить из памяти образы нападения, которые снова всплывают в сознании. Убирая влажную ткань, он, похоже, проверяет мою рану, слушая меня вполуха.

— Я знаю, что вы пообещали королю за эту клятву на вашей шее, но какова клятва ваших рук?

Не открывая глаз, я чувствую, как он колеблется, говорить ли мне всю правду, однако я не та, кто станет его поучать. Никогда я не смогу себе этого позволить.

— Это тоже было с ним…

Когда он начинает рассказывать эту историю, он кончиками пальцев проводит по отметинам на моём бедре.

— Это было не меньше века назад…

Вдруг я понимаю, что ему, должно быть, больше ста лет, но не произношу ни слова об этом и продолжаю следовать за его рассказом.

— Он заставил меня поклясться убить для него одного человека, так, чтобы об этом никто не узнал.

— И кто был этим человеком?

Моё любопытство вызывает у него улыбку — я это слышу. Его мягкие прикосновения начинают приносить мне ощущение тепла, исходящего от него самого. Почти прижавшись к нему, я чувствую каждое его движение, в том числе то, как он устраивает голову в ладони, опёртой на подушку.

— Его отец.

Добраться до короны раньше времени — рискованно, но, по всей видимости, этому королю было безразлично, что скажут приличия.

— Тебе не было страшно, что тебя объявят виновным?

Он тихо усмехается, продолжая делать круговые движения по моему бедру, которые вызывают приятное тепло внизу живота. В глубине души я не хочу, чтобы он останавливался, хотя мне вовсе не следовало бы оказаться в подобной ситуации. Мне следовало сбежать в Книлл, но я не хотела — вот что изменилось за эти три месяца.

— Нет, потому что Варих пообещал поставить на это место другое препятствие.

— Хм, и кто это был?

Я чувствую, как его взгляд обжигает мне лицо, так что я заливаюсь румянцем. И всё же заставляю себя держать глаза закрытыми.

— Другой пират, который когда-то повредил Проклятие. Я просто воспользовался случаем и отправил его на эшафот вместо себя.

Приподняв брови с лёгкой улыбкой, я отвечаю:

— Пират.

Он снова тихо усмехается, прежде чем закурить сигариллу. Табачный дым очень быстро наполняет замкнутое пространство. Я пользуюсь этим, чтобы открыть глаза, и он показывает мне ещё одну сторону своей силы. Одной рукой он делает три движения указательным и средним пальцами. И дым превращается в маленькие волны и корабль, который затем растворяется в стене. Другой локоть он опирает на колено согнутой под одеялом ноги и наблюдает за мной без скрытых намерений.

— Почему герцог подвергал тебя этим ударам?

Этот вопрос возвращает мне тяжёлые воспоминания, однако я знаю, что обязана ему этими ответами после того, что он сделал с тем человеком. Потому что в глубине души я понимаю: он сделал это, чтобы отомстить за мою боль — это читалось в его безумном взгляде.

— Сначала это было, чтобы дать мне понять, что я сведена до положения рабыни. Тогда я должна была держать его вот так, и он находил в этом болезненное удовольствие.

Мне трудно сглотнуть — настолько меня мутит при воспоминании о том, как он жадно разглядывал моё тело. А иногда трогал его своими грязными руками.

— Потом он находил любой предлог, чтобы наказать меня, просто потому что ему хотелось. Однажды за то, что я осмелилась помочь другой женщине, в другой раз — за то, что упомянула своего отца, и ещё множество других, совершенно ничтожных поводов.

Перебирая пальцы, я пытаюсь отогнать картины, возникающие в сознании. И всё же я прекрасно помню ту комнату в мрачном подвале. Тёмно-серые стены, цепи на стене, наручники на запястьях и обнажённое тело — ради его удовольствия. Для него это была игра, тогда как для меня — лишь страдание.

— Однажды он был в такой ярости, что его удары рассекли мне кожу. Боль была настолько сильной, что я молилась, чтобы он добил меня. Я пыталась сбежать вместе со своей подругой Элли. Он отправил её к одному из своих друзей, такому же жестокому. Я знаю, что она жива, но больше никогда её не видела.

Потирая запястья, словно боль от наручников всё ещё жива, я вижу, как он берёт мою руку и кладёт её на верхнюю часть своей груди. Он в последний раз выдыхает дым, после чего остатки сигариллы рассыпаются в пепел.

— Значит, его смерть была слишком мягкой, Сокровище.

Под моими пальцами я ощущаю следы недавней тёмной клятвы, которую он дал королю, будто она была вытатуирована. Медленно я провожу рукой вверх — по его ключице, вдоль шеи, затем к линии челюсти. Он сдерживается по какой-то причине. А мне кажется, что я не делаю ничего плохого. Его глаза закрываются, когда я касаюсь его щеки, затем снова открываются.

— Почему ваши глаза больше не возвращаются к прежнему виду?

Его рука внезапно сжимает моё бедро, и он опрокидывает меня на спину. Его таз оказывается между моими ногами, он прижимается ко мне, и я чувствую, как его плоть твердеет у моего тела. Удивление и страх, должно быть, читаются в моих глазах, потому что он улыбается, обнажая клыки.